С самого утра всё казалось простым до наивности, как детская считалочка — раз, два, три... Сегодня годовщина, и от этого почему-то внутри было больше тревоги, чем радости. Столик заказал ещё на прошлой неделе, выбрал тот самый — у окна, где мы сидели в первые дни нашей общей жизни. Хотелось сделать правильно, красиво, по-особенному, будто в кино… Хотя с каких пор наши жизни похожи на фильмы?
Я мельтешил по квартире: гладил рубашку, искал галстук, притихал, заглядывая в зеркало… В голове зуммер бесконечных мыслей: а вдруг ей не понравится? А если я опять ошибусь в выборе вина, как в прошлом году? Странно... когда-то всё было просто, а теперь — как будто живёшь с человеком всю жизнь, но не знаешь, чего он хочет на самом деле.
Она ушла на работу как обычно — поцеловала в висок бегло, будто деловая пташка, усталая и чуть загнанная. Я улыбнулся вслед, но внутри поселилась какая-то несмелая пустота.
Вечер подкрался незаметно. В ресторане было светло и уютно — накрахмаленные скатерти, чуть слышный джаз, официанты важничают, будто перед ними сидит целый королевский дворец. Я пришёл пораньше, рассматривал в ожидании свой бокал: капли медленно стекали вниз, похожие на мои мысли — без спешки, чуть тяжеловесно.
Она появилась не одна. Сперва я не поверил глазам — её спутник казался слишком молодым для обычных обсуждений по работе и слишком уверенно держал за локоть. Жена взглянула на меня как будто исподтишка, в глазах — замешательство и стыд. Всё вокруг, кажется, замерло на доли секунды. Руки увлажнели, сердце глухо стучало, откуда-то из детства всплыл странный испуг: а что, если теперь всё иначе?
Я не знал, что делать, что сказать. Они прошли мимо моего столика: он — чуть впереди, она — будто склонившаяся на ветру. Ни одна улыбка не прорезала наши лица, только тишина стала вязкой и затхлой.
Я сдержанно кивнул. Про годовщину даже не осмелился напомнить — слишком остро стало неловко. Захотелось исчезнуть, сжаться до точки. Остаток вечера провёл как на автопилоте, считающее каждую ложку супа — будто она отмеряет что-то важное. Вышел в ночь, вдыхая холодный февральский воздух, который жёг, будто пепел — и всё думал: а где я ошибся?
****
Дом встретил меня глухой тишиной. В прихожей пахло уютом, немного — её духами, немного — свежей выпечкой. Мои ботинки, как всегда, стояли чуть в сторону от коврика, а её туфли — аккуратнее аккуратного, носками в угол. Всё было по-прежнему… И будто уже совсем другим.
Я зашёл на кухню и машинально включил чайник, будто надеялся запрыгнуть обратно в привычную колею. Голова ныла от мыслей: зачем ей тот парень? Или, может, это всего лишь деловой ужин? Я сколько раз слышал от знакомых — мол, не стоит выдумывать лишнего, женщины часто из нас, мужчин, делают параноиков. Хотя, с другой стороны... взгляд был какой-то особенный. Не мой уже, чужой. И обида, от которой хочется обнять самого себя, чтобы стало не так больно.
Сел за стол. Пальцы стали крутить в руках кружку, словно это спасательный круг. Начал вспоминать: когда мы научились так молчать друг с другом? Вспоминал, как в молодости переписывались на бумажках, когда ругались или не могли договориться. Помнил, как она смеялась: «Давай писать правду на листочках. Потом склеим — посмотрим, что выйдет». Тогда было смешно и легко… Может, сейчас попробовать так же? Или уже поздно, и тишина стала стеной, за которой нам обоим уютнее?
Вечером она пришла поздно. Ключи брякнули о поднос, ботинки она поставила вплотную к моим. Вошла молча — голова наклонена, плечи как будто кто-то пригнул. Я слышал, как стучит её сердце — только по стенам, не по мне. Она шуршала по кухне, легонько чихнула... Тишина опять обволокла нас с головы до ног.
— Как прошёл твой ужин? — наконец спросил я, и голос предательски дрожал.
Она не ответила, только кивнула и села напротив. Смотрела сквозь моё лицо, будто за ним что-то важнее... Долгое молчание, и только чайник капал медленно в чашку.
— Люба, это… Это тот человек? — выдохнул, будто провалился в бездну.
Она помедлила. Вздохнула. Уткнулась взглядом в свои руки, а потом едва слышно сказала:
— Он просто из работы… Просто помог довезти бумаги до дома…
Правда или нет — я не разобрался. В глазах неуверенность, опущенные ресницы, слабое-подёрнутое улыбкой «просто»…
— Почему ты не сказала сегодня ничего? Годовщина ведь… Я хотел…
— Прости, — она подняла глаза, и вдруг увидел усталость такую, что стало страшно, — Я забыла… Вообще забыла. Из головы всё вылетело.
Смешно, правда? Два взрослых человека живут уже бог знает сколько лет, а забывают о главном. Или вот — делают вид, что забывают. Вот и сидим друг напротив друга, будто впервые встретились и не знаем, кто чего хочет.
Я потянулся было к её руке — она убрала ладонь на колени. И опять эта тишина между нами: плотная, вязкая, почти материальная. Вот почему всё начинается с тишины…
Засыпал я в ту ночь плохо. Вертелся, слушал дыхание — мы лежали спиной к спине, словно каждый боялся случайного касания. Я думал о первой встрече, о тех самых случайных записках, о том, как смеялись над выдуманными обидами — а теперь настоящие перепрыгнули нас обоих через голову.
Я не заметил, как прошла ночь.
Утром она ушла раньше, чем обычно. Только на кухне осталась записка: «Купи хлеба». Я читал между строк, искал что-то важное, затаённое — а там лишь просьба, ничего больше. И снова тишина, такая простая, но такая тяжёлая.
Так прошла неделя. Мы жили в одной квартире — и как будто в разных комнатах внутри себя. Обедаешь молча. Смотришь одно и то же кино, а внутри свой фильм. Слушаешь её шаги — и вдруг понимаешь: не знаешь больше этой женщины.
— Пап, с тобой всё нормально? — вдруг раздалось в телефонной трубке. Дочь уловила всё с одного «привет». Да, вот такая у неё чуткость, у женщин ведь всегда так.
Я рассказывал, что всё в порядке. Врал. Она выдыхала в ответ медленно: «Ты думай о себе, пожалуйста». А я думал — а хочу ли я жить в этой тишине или нужно что-то делать?
В какой-то из вечеров набрался смелости…
— Люба, давай… поговорим?
Она опустила плечи, вздохнула, наконец взглянула прямо. Так, что внутри щёлкнуло: или сейчас, или никогда. Или останется между нами стена — или мы хотя бы прорежем в ней маленькое окошко…
****
— Люба… — неуверенно начал я, подбирая слова, словно ходил по льду весной. — Я ведь вижу, что… Ну не так у нас всё. Давно уже не так.
Молчание. От одних только этих её опущенных глаз хотелось кричать, выйти, хлопнуть дверью — и тут же вернуться, обнять.
— А как у нас? — вдруг спросила она. Голос её был усталым, почти сломленным… Но был в нем и вызов, которого я раньше не замечал.
— Как… — задумался, замолчал. Попробовал ухватить мысли: «Два чужих человека в одной квартире». Нет, не сказал. — Как будто всё разом обесценилось, Люба. Суета-суета, дни серые… Ты рядом — а как будто где-то далеко.
Она тяжело вздохнула, потерла пальцами щёку:
— А у тебя не было такого, что… Жизнь идёт — и ты вроде бы живёшь, и вроде бы не особенно хочешь чего-то большего. Просто… Спокойно. Без всплесков. Без бурь... — Она на секунду прикрыла глаза, будто мысленно примерила эти слова к себе, — Но вдруг замечаешь: рядом человек — и уже не чувствует тебя. Не как раньше. Не как в двадцать, даже не как тридцать лет назад…
Я отвёл глаза, занервничал. Стало неловко из-за собственной слабости, из-за того, что всё, к чему привык за годы — стало вдруг скользким, ненадёжным.
— Я думал, что у нас… всё нормально, — выдохнул. — Пока не увидел тебя вчера. Ты… другая стала.
— Не другая я, Серёж. Такая же. Просто… мы оба устали. Ты — от своей работы, я — от своей. От того, что дома больше молчание, чем разговоры по душам. Долго так быть не может… — Она провела ладонью по столу, будто искала утешение на старом облупленном дереве, на знакомой скатерти.
Я вдруг понял, что не держу на неё зла. Вообще не держу. Передо мной сидит не чужая, не "другая" женщина — а моя Люба, которая всё так же тихо улыбается, когда моет чашки, и незаметно подправляет мне шарф на выходе.
— Прости меня, — выдавил я вдруг, сам не зная, какое именно проступление имел в виду.
Она не ответила, лишь положила свою ладонь сверху на мою. Я почувствовал ту знакомую, давно забытую теплоту. Как в молодости, когда всё только начиналось, а обиды уносились ветром за один вечер.
— Может, всё не потеряно? — сказал я шёпотом.
Люба повела плечом, чуть пожала руку, и вдруг — будто случайно — слёзы. Не в голос, не с рыданиями. Просто тихо покатились по щекам. Я не знал, что делать. Хотел было вытереть, но она остановила меня взглядом:
— Не надо. Пусть. Я сто лет так не плакала…
— Ты же всегда сильная.
— Вот и нет. Сильные люди — это те, кто умеет говорить о слабости.
В этот момент что-то изменилось. Тишина вдруг уже не казалась врагом. Она стала паузой перед чем-то новым — как будто наш брак вновь сделал вдох, осторожный, как уставший моряк, ступивший на берег после долгого путешествия.
— Давай переедем? — спросил я внезапно, и сам удивился этой мысли. — Может, начнём всё иначе? Неважно где — лишь бы только с тобой, Люба.
Она вскинула на меня глаза. Вдохнула. И впервые за много месяцев по-настоящему улыбнулась — не губами, а глазами:
— Давай попробуем. Главное — вместе. Я устала быть одна рядом с тобой.
Когда в доме пахнет обещанием перемен, даже самая густая тишина начинает таять…
****
Ночью мне не спалось. Скрип кровати, равномерное дыхание Любы рядом... Я поймал себя на том, что чувствую что-то давно забытое: лёгкое волнение, предчувствие новой главы. Неужели можно вот так — спустя столько лет — начать всё заново? На чистом, потёртом листе нашей жизни.
Наутро, за чаем, Люба посмотрела на меня так пристально, что я чуть не уронил чашку.
— Ты серьёзно про переезд? — спросила она шёпотом, будто боялась вспугнуть хрупкую надежду.
Я рассмеялся и пожал плечами:
— А почему бы и нет? Ты всегда мечтала о доме на окраине. Простор, садик. Внуки — когда все соберутся летом… И чтоб утром петь под окнами скворцы, а не машины за забором гудели.
Люба улыбнулась, как раньше, в те самые вечера, когда мы клеили обои на съёмной квартире, топили чайник на двоих и мечтали — так искренне, по-детски, будто всё впереди.
— Думаешь, получится? — всё-таки не унималась она.
— Мы же с тобой, помнишь, лужу в кухне разбирали ведром вполголоса? Соседи ругались, а мы хохотали — наш дом был в любой дырявой квартире, главное, чтобы вместе…
Она рассмеялась тихо, отводя глаза, и вдруг как-то растерянно потёрла пальцами кольцо на безымянном.
— Я, знаешь, боюсь. Вдруг всё вернётся? Или только хуже станет.
Я не стал уговаривать, не клялся ни в чём. Мы сидели так — напротив друг друга, утыкаясь глазами в старую скатерть, в свой немудрёный завтрак. Я понял: изменить жизнь нельзя одним рывком. Но важно начать со своего, с простого — с одного честного шага навстречу.
В выходные мы пошли смотреть дачный посёлок. Унылый мартовский снег, лужи, мокрые воробьи на проводах… Забрались в автобус, держась за поручень — как когда-то, студенты. Людям со стороны, наверное, показались бы обычной пожилой парой. А внутри — будто снова двадцать пять.
— Посмотри, — тыкнула Люба в окно. — Видишь дом зелёный? Как в сказке… Недаром говорят: если страшно — значит, того и стоит попробовать.
Я не знал, получится ли у нас всё залатать, склеить, пережить. Но вдруг оказалось: важнее не это. А то новое дыхание, которое включается после долгого молчания.
Знаете, с чего всё началось? С обычного молчания. Но закончилась история не словами, а делом: когда мы вместе, даже тишина — не враг.
А жизнь… она продолжается. Пусть не всегда в лад. Пусть временами через слёзы и страх. Но если важно для двоих — можно и во второй, и в третий, и в двадцать седьмой раз начинать сначала.
— Серёж?
— М?
— Ты ведь тоже волнуешься?
— Конечно… Только теперь — приятно.
На кухне снова пахло чаем, а в окне расцветало утро, пахнущее надеждой.
Мне кажется, у нас всё получится. А вы как думаете?