Эта страшная история случилась летом 2011 года. Мне было десять лет, и я впервые поехал в детский лагерь вместе со своим лучшим другом — назовём его просто Д. Лагерь назывался «Орлёнок», стоял он на отшибе, в ста километрах от города: вокруг — густой сосновый лес, за ним — бескрайние поля, а дорога к нему была такой разбитой, что автобусы ходили сюда всего два раза за смену. Корпуса старые, ещё советские, краска облупилась, окна местами заколочены. Главный корпус, столовая, медпункт — всё работало, а вот один двухэтажный домик на краю территории стоял пустой уже лет десять. Дверь в него никогда не запиралась, и старшие ребята шепотом рассказывали, что в 98-м там повесился воспитатель. Якобы из-за какой-то трагедии с ребёнком. С тех пор корпус законсервировали.
Первые дни были обычными: подъём, зарядка, линейка, кружки, дискотеки под Стаса Михайлова. Мы с Д. жили в одной комнате на четверых, весело было. По ночам, когда воспитатели засыпали, мы выбирались на улицу — бегали к реке, пугали девчонок, жевали «Orbit» и чувствовали себя взрослыми.
Но любопытство сильнее страха.
Как-то вечером, часов в одиннадцать, мы с пацанами из нашей комнаты и соседней решили наконец-то заглянуть в тот заброшенный корпус. «Проверим легенду», — сказал кто-то. Пошли впятером. Луна светила ярко, но внутри здания было чернильно-чёрно. От входа тянуло холодом и тяжёлым сладковато-гнилостным запахом, будто кто-то забыл вынести мусор на десятилетие.
Решили отправить самого смелого — Витьку по кличке Батарейка. Он ухмыльнулся, показал большой палец и исчез в дверях. Мы стояли снаружи, считали секунды.
Пять. Десять. Пятнадцать.
Тишина.
Двадцать.
Я почувствовал, как внутри всё сжалось. «Пойду гляну», — сказал я и шагнул внутрь.
Запах ударил так, что глаза заслезились. Луч фонарика телефона дрожал в руке. В вестибюле — ободранные обои, осколки стекла, старые парты, сваленные в углу. И посреди этого — Витька. Он лежал лицом вниз, руки раскинуты, будто упал с разбегу. Я бросился к нему, перевернул — глаза закатились, губы посинели, он дышал, но еле-еле. Я выволок его на улицу, положил на траву. Через минуту он пришёл в себя, кашлял, отплевывался и всё твердил одно:
— Не ходите туда… пожалуйста… не ходите…
Мы спросили, что он видел. Он только мотал головой и повторял: «Оно там… оно смотрит».
В этот момент из глубины корпуса раздался крик. Не человеческий — длинный, хриплый, будто кто-то рвал горло изнутри. Мы рванули прочь так, что пятки сверкали.
На следующий день мы всё-таки проболтались пацанам из других отрядов. Один парнишка из третьего корпуса, местный, который уже третью смену тут, тихо сказал:
— Это не первый раз. Белую тень видели. Лет пять назад вожатая с четвёртого отряда проснулась от того, что кто-то стоял у её кровати. Открыла глаза — а там… человек, весь белый, как мел, голова вывернута набок, верёвка на шее болтается. Она заорала — и он растаял в воздухе. С тех пор её увезли, больше не видели.
Мы посмеялись, конечно. Нервы.
А ночью случилось то, от чего я до сих пор просыпаюсь в холодном поту.
Где-то в 22:30 мне позвонил Д. — у них в соседнем корпусе была комната с заколоченной дверью в нежилую половину. Они уже неделю шутили, что откроют её и устроят там секретный клуб. Позвонил и шепотом:
— Приходи быстро. Мы её открыли.
Я схватил фонарик и побежал. Когда влетел в их комнату — там пятеро пацанов лежали на кроватях, белые как стены, и смотрели в одну точку. Один из них — Славка — молча показал пальцем на заколоченную дверь.
Дверь была приоткрыта. Доски валялись на полу.
Я подошёл ближе. В щели — абсолютная тьма, но пахнуло тем же сладковато-гнилым запахом.
И тут — стук. С той стороны. Глухой, тяжёлый, будто кто-то ударил кулаком по дереву. Потом ещё раз. И ещё.
Я отступил — и в этот момент дверь с треском распахнулась сама.
Мы все заорали. Кто-то рванул к окну, распахнул его настежь. Высунулись на улицу — и замерли.
По тропинке между корпусами медленно шла… она.
Белая. Полупрозрачная, будто из тумана. Высокая. Голова вывернута почти на 180 градусов, лицо смотреть невозможно — пустые глазницы, рот разорван до ушей. На шее — верёвка, конец волочится по земле. Она шла и оставляла за собой мокрый след, будто таяла.
Мы стояли, вцепившись в подоконник. И тут она остановилась. Медленно повернула свою невозможную голову — и посмотрела прямо на нас.
Я до сих пор помню этот взгляд. Там не было злобы. Там было что-то хуже — бесконечная тоска и боль.
Славка первым очнулся, захлопнул окно так, что стекло треснуло. Мы забаррикадировали его кроватями, одеялами, всем, что попалось под руку. Всю ночь просидели в обнимку, дрожали и молчали.
Утром тень исчезла. Дверь в нежилую комнату оказалась снова заколочена — аккуратно, гвоздями, которых ночью у нас точно не было.
Домой мы с Д. вернулись другими людьми. Всё рассказали родителям. Им, конечно, смешно стало: «детское воображение», «начитались страшилок». Но нас туда больше не отправляли. Никогда.
Говорят, лагерь «Орлёнок» закрыли в 2014-м. Официально — из-за аварийного состояния корпусов. А местные до сих пор объезжают то место десятой дорогой. И если ночью проезжать мимо — можно увидеть, как по тропинке между соснами медленно идёт белая фигура с верёвкой на шее и головой, вывернутой назад.
Я больше туда не езжу. И вам не советую.