Я смотрю на этот мир чужими глазами и не могу ничего изменить. Даже в кормежке. А причиной всему – любовь к человеческой женщине, из–за которой и в которой, добавлю, я оказался в этом ужасном месте, где кругом начиненные людьми жуткие серые каменные кочки, уходящие в небеса, совсем нет болот и мало вкусных комаров.
Такого нашествия двуногих не припомню, хотя живу я давно – пять раз смерть и жизнь менялись местами. И, возможно, это и есть мой шанс, сказал я тогда себе. Еще барахтаясь с глупыми мальками рыб, я знал, что у меня высокое предназначение. Помню, дядюшка Хо, который чуть не перепутал меня с моей сестрой как–то, извиняясь, сказал, что лбище у меня почти как у хвостатых, философом стану.
Положим, философом я не стал, но зато в авторитете у своих – ни одного мужика на свою делянку уже три года не пускал и даже мохнатых бегунков гоняю, если они меньше меня размером…
Двуногие в наших краях – редкие гости и все больше по воде прибывают из своего мира и по воде же уходят. Вода течет из ниоткуда в никуда, деля пополам лес плавным полумесяцем.
Раньше они приходили по двое, по трое, да на плавающих ненастоящих шкурах, но в этот раз из пустоты леса вышли сразу много, и они начали возводить свои убежища – тонкие шатры разного цвета.
Дядюшка Хо научил меня как правильно смотреть на мир. Все наши видят только то, что шевелится и от этого пропускают много важного. Например, тех же хитрых двуногих, которые иногда сливаются с миром, чтобы потом выйти из серой пелены как раз в тот момент, когда ты уже ничто не сможешь сделать. Да, они медлительные, но у них длинные конечности, от которых сложно укрыться. Но если скосить глаза друг к другу, то можно различить из чего состоит серая пелена мира и даже увидеть вкусного кузнечика, который притворился травинкой. Я стал так наблюдать за нашествием двуногих, которые все прибывали и прибывали.
И вот что я заметил, днем они вели себя тихо и спокойно, за исключением тех, кто меньше ростом, возможно, их головастиков, а вот как темнело они превращались в настоящих монстров – жгли маленькие пожары у своих шатров, громко шумели и часто трахались. Да–да! Я не поверил, когда понял отчего они так возятся в своих шалашах из шкур неизвестных существ разного цвета. Сейчас же не сезон! А потом понял, как узко мое восприятие. Для двуногих, которые называют себя людьми, всегда брачный сезон, а не те две жалкие полнедели счастья, которые выпадают нам… И я стал завидовать.
Кроме того, от них исходило тепло, так что даже сбоку от ихшалашей можно было греться, чего нам, благородным земноводным, так не хватает.
Ну и в довершении всех бед я влюбился. Ночью я грелся у одной из палаток, из которой все время доносилась возня спаривания. А на рассвете из нее появилась двуногая, ну хорошо, просто самочка человека. Она была прекрасна, хоть и не похожа на нас. Цвет ее кожи сливался с миром – такой же молочный, зато волосы контрастировали с ним, и были будто осенняя сочная черноземная грязь. А когда она посмотрела прямо на меня, я увидел, что глаза ее как цветы цикория.
Кстати, у меня душа ушла в пятки, когда я понял, что она видит меня, а она не стала меня есть, а только произвела своим голосом что–то журчащие, а потом окунулась в реку, словно призывая меня. Ох, как заиграло мое сердце и понял я, что тоже хочу трахаться круглый год. С ней.
Нет, я хоть и земноводное, но не глупое, как эти тритоны из реки. Я свое место знаю. Но я также знаю, как его изменить…
И я пошел к мудрому дядюшке Хо.
– Есть два способа стать человеком, Квакш, – забормотала полуслепая жаба, – Первый нереальный, второй попроще – нужно, чтобы тебя поцеловала самка человека, которая пребывает в измененном состоянии сознания, но перед этим ты должен съесть цветок папоротника.
– Да ты умом тронулся старый, где мне его взять?
– Вот это как раз не проблема, у меня с прошлого года парочка сушеных бутонов заначена. А вот где ты самку человека в изменённом состоянии сознания найдешь?
– И это не проблема, у реки совсем не рыбаки тусуются, как все думают, а продвинутая молодежь. Они каждый вечер в измененное сознание входят.
– Что ж, ну тогда услуга за услугу…
– Что, опять, старый извращенец?
– Да не, не то... Как получится, с собой меня забери. Хочу напоследок посмотреть на мир.
И я стал ждать. В скором времени я стал понимать речь двуногих и немного разбираться в происходящем. Так я узнал, что мою богиню зовут Мар–Ина и она приехала с самцом по имени Григуарий или как–то так, они любят есть травы и злаки, но не брезгуют и легкой падалью, которую привезли с собой в страшной посуде из неизвестного блестящего материала. И что они собираются уезжать совсем скоро, а перед этим хотят поесть грибов.
Про грибы я знал точно – это стопроцентное изменение сознания и лучшего шанса для меня не будет.
Ночью я как можно тише пролез под палатку и стал ждать своего часа, пожевывая сухие лепестки цветка папоротника.
Днем парочка занималась обычными делами, грели на огне воду со злаками, которые потом поглощали, ходили в специальный шатер для омовений, к которому нельзя близко приблизиться из–за жары, хотя многочисленные вкусные слепни и мухи роятся вокруг него… После шатра от тела богини пахло сухим березовым листом…
И вот настал мой час. По палатке распространился запах гриба, который так нравится двуногим, поскольку он приближает их к природе, сбрасывая миллионы лет эволюции мозга…
Богиня предпочла лечь на берегу реки, укутавшись в теплое одеяло ярко–синего цвета. Я заметил, как начали дрожать ее конечности и как появились новые краски в мире. Это начал действовать и мой цветок папоротника.
Я выбрался из своего убежища и двинулся к моей избраннице и на моем челе пылала корона из цветков папоротника. Ну, по крайней мере, так могло показаться нам.
Богиня приняла мое появление как должное – я для нее был проводником в мир духов леса. Я запрыгнул на ее спальник (так называется это одеяло, открылось мне) в районе сердца, а мой образ протянул ей человеческую руку и она доверчиво взяла ее.
И открылась нам в небе огромная облачная спираль, на которой разместилась вся история эволюции и у всякой твари было там свое место и все они чувствовали свое единство через это небесное торнадо. А в центре всего этого, среди звезд, сверкал глаз нашего создателя.
– Я люблютебя, – прошептал прекрасный князь, обернувшись к богине.
И наши губы встретились.
Но где–то там, внизу, где жаба сидела на груди у девушки, что–то пошло не так.
Позже, реконструируя события, я понял, что произошло. Григуарий, оказывается, все время находился рядом, на случай, если Мар–Ину «занесет» и придется ее успокаивать и читал знаки на бумаге. Бросив случайный взгляд на свою подругу, он был ошеломлен, когда увидел огромную коричневую жабу, сидящую у нее на груди. При этом сама девушка никаких признаков неудовольствия не выказывала.
В этот момент я зашевелился, направляясь в сторону лица богини и Григуарий действовал молниеносно – он схватил меня с помощью ветровки в охапку и швырнул в реку.
Пришел я в себя у костерка, под теплым синим спальником. Вот только пошевелиться я не мог. Моя человеческая рука сама возникла перед глазами. Она еще немного дрожала, но больше всего меня беспокоило, не то, что ее ногти были алыми, а то что я не владел ею. Я вообще ничем не владел…
Ко мне подсел Григуарий.
– Как ты любимая?
И губы мои, точнее, как вы уже поняли, не мои, а Мар–Ины прошептали:
– Все хорошо, мне нужно посидеть, подумать немного. На меня такое навалилось в трипе. Представляешь, та жаба показалась мне волшебным существом–проводником в другие миры… ты не убил бедняжку? (О, это же про меня того, бывшего)…
Григуарий поклялся, что жабень, то есть, я, выжил и ушел в палатку.
От реки заквакал дядюшка Хо, обращаясь ко мне.
– Идиот, ты Квакш, фильдеперсовый, как говорил мой батяня. Надо же было так все испортить… и человеком не стал и в плен попал. Так и будешь теперь до скончания века этого двуногого в его башке прозябать вместо рептилоидного мозга и назад пути нет. Кстати, тушка твоя из–за потери такой важной составляющей как дух, уже съедена, так что обживайся. Лягушонка в коробчонке.
Вышел Григуарий.
– Чего–то лягушки сегодня расквакались. К дождю чтоль?
– Прикинь, кажется я понимала о чем он говорил, – сказала Мар–Ина, – ругался в мой адрес, что кто–то умер.
– Пойдем–ка в постельку, любовь всей моей жизни.
Ну и ладно, думал я, наблюдая как с меня, точнее, с Мар–Ины снимают одежду, зато стал частицей богини и пусть даже нас трахают вместе…
С того времени прошло много дней, и я даже научился не впадать в спячку, когда деревья становятся голые.
Сегодня у меня праздник. Дорогой дядюшка Хо, кажется ты был неправ. Но обо всем по порядку. Я по–прежнему живу в Марине, так правильно звучит это имя, в огромном людском поселении. Многое мне до сих пор не понятно, но со временем пятно невежества, так называется мое состояние, отступает, хотя я еще даже не научился понимать знаки, которые они называют буквами… А вот с нравами человеков мне как раз все понятно, это усложненное поведение наших на пруду по весне…
Все это время я искал ответ на вопрос, как мне вырваться из этой коробчонки разума, жертвой любви к которому я стал. Блуждая по закоулкам сознания моей богини я обнаружил очень древнюю сущность, которая, говоря языком метафор, была облачена в непробиваемую броню, схожую с моей камуфляжной шкурой. Обычно она глуха и нема, но в момент оргазма богини, завеса падает и мне удается вступить с ней в некое подобие взаимодействия и, кажется, она начинает доверять мне. Я назвал ее Нарима, люди называют это анаграммой от имени Марина.
Сегодня она разрешила мне, как говорят человеки, чисто по приколу, подключиться к системе управления телом богини и пошевелить мизинцем Марины, отчего та пришла в замешательство и даже порывалась сходить к местному аналогу дядюшки Хо, чтобы он это исправил.
Надо это отметить. В следующий раз попрошу Нариму заставить богиню съесть муху. Соскучился по нормальной еде.