За окном буйствовала сирень. Белая, лиловая, сиреневая — целая стена из цветущих шапок, видная из окна кухни. Анна Петровна, обхватив чашку с остывшим чаем, смотрела на это буйство красок. Оно казалось таким близким, что можно было рукой дотянуться, и таким же недосягаемым, как Луна.
Три года. Почти три года, как она не спускалась по этим пяти ступенькам от подъезда к палисаднику.
Сначала был КОВИД. Тогда страх был общим, почти осязаемым. Сын, Игорь, принес продукты, заклеил щели в окнах скотчем и объявил: «Мама, ты никуда не выйдешь, пока это не кончится. Я тебя спасу». Она, бывший главный бухгалтер, сбившаяся со счета, сколько отчетов и балансов прошло через ее руки, тогда испугалась. Испугалась вируса, смерти, и была благодарна сыну за его суровую заботу.
Но эпидемия кончилась. А ее заточение — нет.
Игорь работал в автосервисе. Он сам покупал ей еду. Держал у себя ее пенсионную карту "чтобы не светиться лишний раз у банкоматов". Сначала она роптала: «Я сама сходить могу». А он в ответ смотрел на нее усталыми, полными мнимой тревоги глазами: «Мама, ты не понимаешь. Сейчас столько заразы ходит. У тебя давление. Ты споткнешься, упадешь. А я на работе, я не смогу тебе помочь. Лучше сиди дома, я все тебе принесу».
Фраза «ты не понимаешь» повторялась снова и снова.- "Ты не понимаешь, как сейчас в магазинах цены скачут, я лучше куплю. Ты не понимаешь, как сейчас на улицах опасно.Ты не понимаешь, эти банкиры с пенсией тебя обманут".
Постепенно ее мир, когда-то такой широкий, сузился до размеров двухкомнатной квартиры. А ее уверенность в себе, отточенная годами работы с цифрами, растворилась, как сахар в том самом остывшем чае. Она и правда стала "не понимать". И бояться. Звонок в дверь заставлял ее сердце бешено колотиться. Мысль о том, чтобы самой спуститься вниз, вызывала легкую панику.- "А вдруг упаду? А вдруг что? Игорь будет волноваться".
Она стала беспомощной. И самое страшное — она это осознавала. Как будто наблюдала за собой со стороны: вот сидит пожилая женщина, боится собственного подъезда, а когда-то она вела многомиллионные сметы и с легкой иронией говорила подчиненным: "Не ошибается тот, кто ничего не делает".
В тот день Игорь еще не приезжал. Анна Петровна подошла к прихожей и долго смотрела на свою пальто, висящее в пыльном чехле. Она потрогала его рукав. В памяти всплыло лицо соседки, Галины, которая пару лет назад, встретив их с Игорем в поликлинике, сказала: "Анна, ты как? Мы по тебе скучаем!"
И тут, глядя на сирень за окном, на свое отражение в зеркале прихожей — испуганные глаза в морщинистом лице, — внутри нее что-то щелкнуло. Тихий, но отчетливый звук, как щелчок счетов, подводящих итог.
Это была не забота. Это была тюрьма под соусом любви. Ее сын, ее родной мальчик, сделал ее заложницей, инвалидом понарошку, чтобы присваивать ее пенсию и чувствовать себя хозяином положения.
Рука сама потянулась к старому блокноту, где она раньше записывала рецепты. Она нашла карандаш. Дрожащими пальцами, преодолевая внутренний голос, шептавший "Не надо, Игорь рассердится", она вывела на чистом листе: "Меня зовут Анна Петровна Сидорова. Я нахожусь в заточении у собственного сына. Он забрал мою пенсионную карту и не выпускает меня из дома. Я в здравом уме. Помогите!"
Она подошла к окну, выходящему на соседний балкон. Там часто сушила белье та самая Галя. Анна Петровна скомкала записку в маленький шарик, дождалась, когда на балконе появится соседка, и изо всех сил бросила его.
Шарик перелетел через перила и упал к ногам удивленной Галины.
Анна Петровна быстро отошла от окна, прислонилась к стене, и по ее щекам текли слезы. Но это были не слезы страха или беспомощности. Это были слезы освобождения. Первого, крошечного, но такого важного шага назад к самой себе.
Битва только начиналась. Но она, наконец, перестала быть в ней сторонним наблюдателем.