— Мам, не трогай, я сам починю. Только отойди, пожалуйста, чтобы не зацепить тебя дрелью.
Антон стоял на стремянке, закрепляя карниз над окном в моей спальне. Руки у него двигались уверенно, точно — так, будто он родился с отвёрткой в кулаке. А ведь всего полгода назад мой сын еще носил школьную форму и грыз гранит науки. Теперь же он каждый день уходил на стройку к шести утра, приходил вечером усталый, но довольный, и в выходные находил время на бесконечные домашние ремонты.
— Антоша, ты хоть передохни немного. Целый день работал, а теперь ещё тут возишься.
— Мам, ты же сама говорила, что карниз шатается. Вот я и решаю проблему. Ничего сложного.
Из коридора донёсся недовольный голос Геннадия:
— Лариса, а где мои носки? Опять куда-то запропастились!
— В шкафу, на второй полке, где всегда! — откликнулась я, не поворачивая головы.
Антон усмехнулся:
— В сорок пять лет носки найти не может. Эх...
Я поймала себя на том, что тоже едва сдерживаю улыбку. За двадцать два года брака с Геннадием я привыкла к его беспомощности в бытовых вопросах. Но раньше меня это просто раздражало, а теперь рядом с самостоятельностью сына эта черта мужа выглядела почти комично.
Геннадий ворвался в комнату, размахивая каким-то листком бумаги.
— Антон, это ты счёт за электричество оплатил?
— Я. А что?
— А то, что я глава семьи! Я должен оплачивать счета!
Сын медленно слез со стремянки и повернулся к отцу. В его глазах я прочитала смесь иронии и жалости.
— Пап, а что не оплатил? Ты в прошлом месяце триста рублей маме дал. Триста! Это даже на хлеб не хватит. А я зарабатываю двадцать пять тысяч. Так что давай без этих разговоров, ладно?
Лицо Геннадия налилось краснотой.
— Значит, так! Я здесь хозяин! Я! А ты — сопляк, который только вчера из школы выпустился!
— Хозяин, который просит у меня в долг на пенное, — спокойно парировал Антон. — Очень убедительно, пап.
Я видела, как у мужа задрожали скулы. Сейчас начнётся скандал, который неизбежно закончится громким хлопаньем дверью и недельным молчанием. Привычный сценарий, отточенный годами.
— Ладно, мужики, хватит, — вмешалась я. — Геннадий, иди на кухню, я сделаю тебе чай. Антон, докручивай свой карниз.
Муж метнул на меня возмущённый взгляд, но послушно ушёл. А сын покачал головой и снова забрался на стремянку.
Помню, как я выходила замуж за Геннадия. Он тогда работал на заводе токарем, получал хорошие деньги, обещал золотые горы. Говорил, что купит квартиру, машину, что будем жить как за каменной стеной. Я ему верила. Вернее, хотела верить.
Антон родился через год после свадьбы. Крохотный, орущий комочек, который перевернул всю мою жизнь. А Геннадий словно не заметил появления сына. Подгузники не менял — брезговал. Ночью не вставал — нужно же выспаться перед работой. Гулять с коляской не ходил — стыдно перед знакомыми.
— Это женское дело, — отрезал он, когда я просила хоть изредка посидеть с ребёнком. — Я деньги зарабатываю, а ты дома сиди, раз так хотела этого малыша.
Деньги он действительно зарабатывал. Правда, почему-то большая их часть оседала в барах и гаражах, где Геннадий проводил время с дружками. Я работала в продуктовом на кассе, а потом ещё подрабатывала уборщицей в офисе по вечерам, пока свекровь сидела с Антоном.
— Лариса, ты же понимаешь, что мужчине нужно отдыхать, общаться с друзьями, — назидательно объясняла мне свекровь. — Не цепляйся к нему. Все мужики такие.
Может, и все. Только вот я видела соседа Фёдора, который каждый вечер выводил свою дочку кататься на велосипеде. Видела Витю из соседнего подъезда, который таскал на руках сразу двоих сорванцов и при этом светился от счастья. А мой Геннадий в это время лежал на диване и переключал каналы, даже не пытаясь наладить протекающий кран или заменить лампочку в коридоре.
— Я устал, — бурчал он. — Целый день вкалывал.
Я тоже работала целый день, а потом ещё стирала, готовила, убирала. И находила силы почитать сыну на ночь, помочь с уроками, собрать в школу. Одной рукой, одной спиной, одним сердцем.
Когда Антону было пять, Геннадий уволился с завода. Сказал, что достали придирками. Потом была работа на стройке — продержался три месяца. Потом охранником в магазине — два месяца. Потом грузчиком на складе — вообще три недели.
— Начальник — самодур, коллеги — тупые, условия — невыносимые, — перечислял он причины своих увольнений. И каждый раз я молча кивала, понимая, что дело не в начальниках и коллегах.
Зато я не бросала свою кассу. Даже когда ноги гудели от многочасового стояния, даже когда начальница доводила придирками до слёз, даже когда зарплату задерживали. Надо было кормить семью. А Геннадий в это время искал себя. Двадцать лет искал — так и не нашёл.
Антон рос тихим, замкнутым мальчиком. Почти не просил игрушек, не ныл, не капризничал. Будто понимал, что лишний рубль на ерунду — это роскошь, которую мы позволить себе не можем. Он рано научился помогать по дому — в семь лет уже сам разогревал себе еду, в девять — стирал свои вещи. А в одиннадцать впервые попытался починить сломанный стул.
— Мам, а где у нас молоток? — спросил он тогда.
— Да нет у нас молотка, сынок. Попроси папу купить.
— Папа опять говорит, что нет денег.
Я посмотрела на сына — на его серьёзные карие глаза, сжатые губы — и поняла, что ему уже всё ясно насчёт отца. Дети такие вещи чувствуют, даже если ты стараешься скрывать правду.
На следующий день Антон притащил домой молоток, клещи и несколько гвоздей. Оказалось, выменял у соседского мальчишки на свою приставку. Той приставке было много лет, она ловила только два канала и постоянно зависала. Но для Антона это была единственная игрушка.
— Зачем ты это сделал? — спросила я, сдерживая слёзы.
— Стул нужнее, мам. Ты же сказала, что денег нет.
С того дня я стала откладывать по мелочи на инструменты. Покупала по одному предмету в месяц — то отвёртку, то плоскогубцы, то рулетку. А Антон учился всему сам — по видео в интернете, по советам соседа Фёдора, методом проб и ошибок.
Геннадий только посмеивался:
— Ишь, мастер растёт. Давай, сынок, может, ещё и кран починишь, который третий год капает?
— Я попробую, — серьёзно отвечал Антон.
И чинил. Методично, упорно, не сдаваясь после первой неудачи. А отец в это время лежал на своём диване и давал ценные указания.
В четырнадцать Антон устроился подрабатывать — разносил листовки по подъездам. В пятнадцать мыл машины на автомойке по выходным. В шестнадцать помогал на стройке знакомому прораба. Первую зарплату — тысячу двести рублей — он принёс мне.
— Мам, купи себе что-нибудь. На что хочешь.
Я плакала тогда над этими мятыми купюрами. А Геннадий только фыркнул:
— Подумаешь, тысяча рублей. Я в его годы в три раза больше зарабатывал.
— Правда? — холодно спросил Антон. — А почему сейчас не зарабатываешь?
После этого они почти перестали разговаривать. Геннадий обиделся на дерзость сына, а Антон просто не видел смысла тратить слова на человека, который ничего не хочет менять.
Восемнадцатилетие сына мы отметили скромно — тортом и чаем на кухне. Геннадий в этот день как раз устроился на новую работу — менеджером в строительную фирму — и пропал на корпоративе. Пришёл под утро.
— Лариса! Где жрать? Я есть хочу!
Антон вышел из своей комнаты, посмотрел на отца и покачал головой:
— Иди спать, пап. Завтра поговорим.
— Ты мне не указывай! — попытался возмутиться Геннадий, но сын уже развернулся и ушёл.
Новая работа продержалась месяц. Геннадий объяснил увольнение какой-то нелепой интригой в коллективе. А Антон в это время получил повышение на стройке — его взяли в бригаду помощником мастера. Зарплата выросла до двадцати пяти тысяч. Первым делом он оплатил все наши долги за квартиру — набежало почти пятнадцать тысяч.
— Антон, это же твои деньги! — запротестовала я.
— Мам, я живу в этой квартире, правильно? Значит, должен участвовать в расходах. Это нормально.
А потом начались изменения. Сначала незаметные — Антон купил новую сковородку. Потом заменил текущую гофру под раковиной. Потом поменял замок на входной двери — старый заедал так, что открыть его можно было только с третьего раза.
— Зачем тратишь такие деньги? — возмущался Геннадий. — Старый замок ещё послужил бы.
— Пап, его можно открыть связкой ключей от домофона, — спокойно объяснил Антон. — Это называется отсутствие безопасности.
Каждый раз, когда сын что-то чинил или покупал, Геннадий воспринимал это как личное оскорбление. Будто Антон делал всё это не для семьи, а назло отцу. Особенно острой ситуация стала после истории с водонагревателем.
Это случилось в начале лета, когда в нашем доме традиционно отключили горячую воду на три недели. Раньше мы грели воду в кастрюлях — по-старинке, неудобно, но привычно. В этом году Антон решил иначе.
— Мам, я нашёл хороший водонагреватель. Недорогой. Сам установлю.
— Сынок, это же дорого...
— У меня есть. Поверь, оно того стоит. Ты же целыми днями на ногах, а потом ещё в тазике с холодной водой копаешься. Так нельзя.
Он купил и установил водонагреватель. Я не могла нарадоваться — наконец-то можно было помыться нормально, не превращая процесс в пытку. А Геннадий три дня ходил мрачнее тучи.
— Решают за меня, — бурчал он. — Я что, не мужик в доме? Не спросили даже.
— Пап, ты бы согласился потратиться на водонагреватель? — прямо спросил Антон.
Геннадий замялся:
— Ну... это нужно подумать... деньги нынче тяжёлые...
— Вот видишь. А маме горячая вода нужна сейчас, а не когда ты подумаешь.
После этого разговора отношения между ними окончательно испортились. Геннадий чувствовал, что теряет авторитет — тот призрачный, несуществующий авторитет, который держался исключительно на его статусе старшего мужчины в семье. Антон же просто жил и делал то, что считал правильным.
Переломный момент настал в сентябре. Наша старенькая стиральная машина, которой было лет пятнадцать, окончательно сдохла. Прямо во время стирки остановилась, загудела и больше не включилась.
— Ничего, постираем руками, — вздохнула я, глядя на гору белья.
— Или отдадим в прачечную, — предложил Геннадий, не отрывая взгляда от телевизора.
— В прачечной килограмм белья стоит сто рублей, — сказал Антон. — У нас тут килограммов пять. Это пятьсот рублей за один раз. А стирать надо раз в три дня минимум. Считай сам, во что выльется.
— А что ты предлагаешь, умник? Купить новую машину за тридцать тысяч?
— Именно. Завтра съезжу, выберу, привезут послезавтра.
Геннадий вскочил с дивана:
— Стоп! Это я решаю, какие покупки делать! Я глава семьи!
Антон повернулся к отцу. В его взгляде не было ни злости, ни вызова — только усталость.
— Пап, давай честно. Когда ты последний раз платил за квартиру? За свет? За продукты? Когда последний раз покупал что-то для дома, кроме своего пенного?
— Я... я деньги даю твоей матери...
— Сколько? Триста рублей? Пятьсот? Это не деньги, пап. Это подачка. А я плачу за всё. За квартиру, за еду, за ремонт. Так кто тут глава семьи?
Я видела, как побледнел Геннадий. Впервые за долгие годы кто-то сказал ему правду в лицо. Не я — я давно смирилась и перестала требовать. А сын, который больше не хотел играть в игру под названием "папа главный".
— Ты... ты мне ещё вспомнишь эти слова, — прошипел Геннадий и вышел, хлопнув дверью.
Антон купил стиральную машину на следующий день. Хорошую, тихую, с кучей режимов. Установил сам, подключил, проверил. Когда я запустила первую стирку и услышала, как ровно гудит новая машинка, чуть не расплакалась от счастья.
После этого случая Геннадий перестал даже изображать главу семьи. Он злился, обижался, иногда пытался устроить скандал, но всякий раз натыкался на спокойную непреклонность сына.
— Пап, если хочешь принимать решения, начни зарабатывать. Я не против.
— Да пошёл ты! — орал Геннадий. — Нашёлся тут учитель жизни!
— Не учитель. Просто человек, который понимает: хочешь права — бери ответственность. Одно без другого не работает.
Я следила за этими столкновениями с замиранием сердца. С одной стороны, мне было жаль Геннадия — всё-таки двадцать два года прожили вместе. С другой стороны, Антон был прав. Абсолютно прав. И, как ни странно, я чувствовала облегчение от того, что наконец-то не нужно притворяться, будто муж соответствует своему статусу.
Где-то к Новому году Геннадий, кажется, свыкся с новым положением вещей. Он по-прежнему обижался, по-прежнему иногда пытался качать права, но уже без прежнего апломба. А Антон планировал дальнейшие улучшения дома — присматривал холодильник, думал о ремонте в ванной, откладывал деньги на мою давнюю мечту — поездку к морю.
— Мам, летом поедем в Крым, — сказал он как-то вечером. — Я уже прикинул: можем снять домик на неделю. Ты же хотела на море?
— Антоша, это дорого...
— Мам, мы столько лет жили впроголодь. Пора себе позволить хоть немного радости. Ты заслужила.
Геннадий, услышав этот разговор, буркнул из своего угла:
— А меня не спросили, хочу ли я в Крым?
— Пап, — Антон посмотрел на отца без тени иронии, — если хочешь поехать — поезжай. Только свои расходы оплачивай сам. Справедливо же?
Муж промолчал. Потому что возразить было нечего.
Знаете, я часто думаю о том, как всё сложилось. Мог ли Геннадий измениться? Наверное, мог. Если бы захотел. Но он не захотел. Двадцать лет он жил в уверенности, что мужчине достаточно просто быть мужчиной — и этого хватит для уважения. А оказалось, что нет. Уважение нужно заслужить — делами, поступками, ответственностью.
Антон заслужил. В восемнадцать лет он стал настоящей опорой семьи — не потому, что так положено, а потому что не мог иначе. Он видел, как я тяну всё на себе, и просто подставил плечо. Без пафоса, без требований благодарности.
А Геннадий остался на своём диване, среди обид и претензий к миру, который, по его мнению, жестоко с ним обошёлся. Только мир тут ни при чём. Каждый человек сам выбирает, кем ему быть — опорой или обузой.
Сегодня вечером Антон снова взялся за ремонт — на этот раз решил обновить проводку на кухне. Геннадий прошёл мимо, покосился на сына, но промолчал. А я смотрела на них обоих — на мужчину, который так и не повзрослел, и на юношу, который стал мужчиной раньше срока — и понимала: жизнь иногда расставляет всё по своим местам. Жёстко, больно, но справедливо.
— Мам, подай плоскогубцы, пожалуйста, — попросил Антон.
Я протянула инструмент и тихо сказала:
— Спасибо тебе, сынок.
— За что? — удивился он.
— За то, что ты есть.