Знаете это чувство, когда воздух в комнате вдруг становится тяжелым, хотя окна открыты, а на улице светит солнце? Именно это я почувствовала в минувшую субботу. День, к которому мы с мужем готовились неделю, должен был стать праздником. Наш единственный сын, наша гордость, Антон, наконец-то решился представить нам свою избранницу.
— Мам, она особенная, — говорил он по телефону, и в его голосе звенели те самые нотки, которые любой матери греют душу. — Ей сложно угодить, она очень... утонченная. Но ты ей понравишься.
«Утонченная». Я тогда не придала значения этому слову, списав всё на влюбленность. Сейчас, прокручивая в голове события вечера, я понимаю: это был первый звоночек. Но тогда я просто хотела, чтобы всё прошло идеально.
Я не спала с шести утра. Мы не богачи, но и не бедствуем. Обычная семья, где любят принимать гостей широко, по-русски. Если уж застолье — то скатерть хрустит от крахмала, а стол ломится. Я запекла утку с яблоками — фирменный рецепт моей бабушки, нарезала домашнюю буженину, сделала три вида салатов. Муж, ворча для проформы, начищал приборы до блеска. Мы хотели показать этой девочке: тебе здесь рады. Ты входишь в теплый дом.
Звонок в дверь раздался ровно в пять.
На пороге стоял Антон — сияющий, с огромным букетом для меня, и Она. Илона. Красивая? Безусловно. Холеная кожа, идеальная укладка, пальто, которое стоит, наверное, как вся моя кухня. Она улыбнулась уголками губ, кивнула мужу, протянула мне руку — прохладную, вялую ладонь.
— Рады познакомиться, проходите, — суетился муж. — Антоха, ну ты вымахал, неделю не виделись, а как будто год прошел!
Они прошли в гостиную. И вот тут случилось то, что перевернуло мое восприятие этой девушки раз и навсегда. Всего одна секунда.
Я пригласила всех к столу. Знаете, я гордилась этим столом. Он был красивым, уютным, домашним. Там стояли вазочки с вареньем, дымилась картошка с укропом, блестели бока хрустальных салатниц.
Илона подошла к стулу. Она не села сразу. Она замерла на мгновение и окинула стол взглядом.
Как психолог по образованию, хоть и не практикующий сейчас, я знаю, что такое микровыражения. Пол Экман, известный исследователь эмоций, писал, что истинное отношение человека проявляется в доли секунды, прежде чем он успеет надеть социальную маску.
Это не было отвращение — при отвращении морщат нос. Это было хуже. Это было презрение.
Уголок её рта едва заметно дернулся влево, а глаза... В них читалась такая вселенская усталость и снисходительность, будто она, королева, вынуждена спуститься в хлев и обедать с челядью. Она смотрела на мою утку, на старательно разложенные салфетки как на что-то вульгарное, недостойное, липкое.
В этом взгляде читалось: «Боже, какой колхоз. И мне придется в этом участвовать?»
Через секунду она уже улыбалась:
— Оу, как... сытно у вас. Антон рассказывал, что вы любите традиционную кухню.
Но я уже всё увидела. И в этот момент я посмотрела на сына.
Антон, мой уверенный в себе, успешный мальчик, который руководит отделом в IT-компании, стоял рядом с ней и... заискивал. Он ловил её взгляд, он сутулился, он будто пытался стать меньше ростом.
— Илон, мама утку сутки мариновала, попробуй, это шедевр, — сказал он, и голос его звучал виновато. За что он извинялся? За наше гостеприимство?
— Милый, ты же знаешь, я не ем мясо, которое... так приготовлено. Но выглядит мило, — она села, аккуратно расправив юбку, и отодвинула тарелку на сантиметр от себя. Жест отторжения.
Весь вечер превратился в театр одного актера. Илона не ела почти ничего. Она ковыряла вилкой салат, выбирая оттуда кусочки, и попутно читала лекцию о вреде майонеза, глютена и термической обработки овощей.
— Надежда Ивановна, — обратилась она ко мне, — а вы никогда не думали заменить подсолнечное масло на масло авокадо? Это ведь, по сути, канцероген, которым вы кормите семью.
— Мы привыкли к классике, — попытался отшутиться муж. — Деды ели, и мы едим.
— Ну, поэтому продолжительность жизни у нас такая низкая, — парировала она с ледяной улыбкой.
Но дело не в масле. И не в утке. Дело было в Антоне.
Я наблюдала за ним и мне становилось физически больно. Он не ел сам — он следил, чтобы у неё в бокале была вода (вино она пить отказалась, «слишком много сахара»). Он вздрагивал, когда она резко ставила прибор. Он пытался шутить, но она обрывала его одной фразой:
— Антон, это не смешно, не позорься.
И он замолкал.
В психологии есть понятие «нарциссическое расширение». Это когда партнер воспринимается не как личность, а как функция, которая должна соответствовать определенному образу. Илона не любила Антона. Она, возможно, любила то, как он смотрится рядом с ней, или его ресурсы, но она презирала его корни. А презирая корни, невозможно уважать и само дерево.
Презрение — это «всадник Апокалипсиса» в отношениях. Знаменитый семейный психотерапевт Джон Готтман утверждает, что именно презрение является самым точным предсказателем развода. Не крики, не битье посуды, а вот этот холодный взгляд сверху вниз. Презрение убивает иммунитет партнера — в прямом и переносном смысле. Человек, на которого постоянно смотрят как на пустое место или как на «недостойного», начинает болеть, теряет уверенность в себе, его личность стирается.
Я смотрела на сына и видела не мужчину, а мальчика, который отчаянно пытается заслужить пятерку у строгой учительницы.
— Мам, ну правда, салат жирноват, — вдруг сказал Антон, поймав её неодобрительный взгляд на своей тарелке. — Может, уберем его?
Он предал мой труд, чтобы угодить ей. И это было самое страшное.
Когда они уходили, я вручила им контейнер с пирогом (знала, что она его выбросит, но не могла изменить себе). Илона брезгливо взяла пакет двумя пальцами:
— Спасибо. Антон занесет консьержу, может, тот поест.
Дверь закрылась. В квартире повисла звенящая тишина. Муж сел на диван и тяжело выдохнул:
— Да... Тяжелая пассажирка. Не наша порода, Надя. Съест она его. С потрохами съест и косточки выплюнет.
Я начала убирать со стола почти нетронутую еду. Мне было жаль не продуктов, не времени. Мне было до слёз жаль сына.
Почему наши дети выбирают таких партнеров? Психологи говорят, что часто это попытка закрыть гештальт. Может быть, мы где-то недодали ему безусловной любви? Или, наоборот, перехвалили, и теперь ему нужен «челлендж», холодная крепость, которую нужно завоевывать каждый день?
Женщина, которая смотрит на накрытый стол матери своего мужчины с презрением, никогда не станет частью семьи. Она пришла не объединяться. Она пришла властвовать и разделять. Она уже начала процесс отчуждения Антона от нас. Сначала майонез плохой, потом разговоры наши глупые, потом «зачем нам к ним ехать, там скучно».
Я стояла у раковины, смывала жир с тарелок и думала: что мне делать?
Вмешаться? Сказать: «Сынок, беги»? Это сработает как катализатор. Он начнет её защищать и отдалится еще больше. В треугольнике Карпмана мне нельзя становиться Агрессором для неё, иначе Антон станет её Спасателем.
Остается только наблюдать и ждать. Быть тем самым теплым домом с «вредной» уткой, куда он сможет приползти зализывать раны, когда эта Снежная Королева окончательно заморозит ему душу.
Но тот взгляд... Я до сих пор вижу его перед глазами. Взгляд, который перечеркнул всё: наше старание, нашу любовь, нашу семью. Взгляд, который сказал: «Вы мне не ровня».
И мне страшно. Страшно, что мой сын согласился с этим взглядом. Он согласился быть «не ровней» в собственных отношениях.
А вы встречали таких людей? Которые одним движением брови могут обесценить всё, что для вас дорого? И главное — как помочь близкому человеку, который попал в такую ловушку, но пока этого не понимает?