Цена свободы
— Ты бы видела себя, Ира, — Глеб швырнул джемпер в распахнутый чемодан с такой силой, словно это была не одежда, а причина всех его неудач. — Невозможно жить с женщиной, которая… запустила себя.
Ирина стояла у окна, обхватив себя руками, пытаясь унять мелкую дрожь. Во рту пересохло, слова застревали в горле.
— Запустила? — переспросила она едва слышно. — Глеб, ты же знаешь про терапию. Врач предупреждал о побочных…
— Оправдания! — резко оборвал он. — Другие следят за собой, а ты только и делаешь, что ноешь. С меня хватит этого болота.
— Постой, — она сделала неуверенный шаг к нему. — Мы ведь женаты восемь лет… Ты обещал быть рядом.
— Обещал. Той, прежней Ире. А не этому… существу, — его лицо исказилось брезгливостью. — Хватит давить на жалость. Я ухожу. Прямо сейчас.
— У тебя другая? — вопрос вырвался сам собой, хотя ответ она уже знала.
Глеб криво усмехнулся:
— А ты как думаешь?
Горячая слеза прочертила дорожку по щеке, Ирина смахнула ее тыльной стороной ладони.
— Давно?
— Полгода. И знаешь, не жалею. Она яркая, живая, ухоженная. Не то что… — он неопределенно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
Ирина судорожно вдохнула:
— Будь мужиком, скажи правду… Ты не любишь ее. Ты просто…
— Люблю! — перебил он. — А вот тебя — нет. И давай без драмы, ладно?
Он захлопнул чемодан, щелкнул замками и, уже открывая дверь, бросил через плечо:
— Кстати… передай спасибо своей матушке за теплое местечко в конторе. Без нее я бы, наверное, до сих пор на дядю горбатился за копейки. Но теперь всё, баста. Я сам себе хозяин. Увидишь.
Грохот захлопнувшейся двери ударил по нервам. Ирина осталась одна в гулкой тишине квартиры, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль физическая заглушала ту, что разрывала изнутри.
— Кристина, где мои рубашки? — крикнул Глеб, роясь в пустом шкафу.
Из спальни донеслось ленивое:
— В корзине для белья. Где же еще?
— А почему не в шкафу?
— Потому что у меня нет встроенной функции «домработница». Нужны чистые — загрузи машинку.
Глеб опешил:
— Но я… я не умею!
— YouTube в помощь, — Кристина повысила голос. — Я тебе не мамочка, чтобы сопли вытирать.
Он застыл в дверях, растерянный и злой.
Когда он уходил от Ирины, в голове рисовалась идиллия: страстная красотка, которая встречает его в кружевном белье, подает кофе в постель и шепчет нежности.
Но Кристина жила по другим правилам: «Твои проблемы — это твои проблемы».
Он попробовал зайти с другой стороны:
— А что на ужин?
— Не готовила, — отмахнулась она, листая ленту в телефоне. — Закажи суши или сам что-нибудь сообрази.
— Может, вместе приготовим?
— Я устала. И вообще… — она оторвала взгляд от экрана и смерила его оценивающим взглядом, — ты когда обещанную премию принесешь?
— Там задержки, шеф обещал… — начал он оправдываться.
— Опять завтраки? — ее голос зазвенел металлом. — Глеб, мне не нужен мужчина, чья карьера держится на честном слове бывшей тещи.
Он вспыхнул:
— Я всего добился сам! Это мои заслуги!
Кристина фыркнула:
— Не смеши. Весь офис знает, кто тебя протащил. Ты же не гений маркетинга, милый.
Эти слова хлестнули больнее, чем все упреки Ирины. Потому что били в самую суть — в его уязвленное самолюбие.
В тот же вечер телефон пискнул входящим сообщением.
«Глеб Викторович, сотрудничество с Вами прекращено. Мы нашли специалиста с более релевантным опытом».
Уволен. Сухо, без объяснений. Как отрезали.
Он показал экран Кристине.
— Ну вот и всё, — она встала с дивана, потягиваясь. — Пакуй вещи.
— В смысле?
— Ты же мастер уходить, вот и покажи класс. Я не благотворительный фонд, чтобы содержать неудачников.
— Кристина, ты это серьезно? Я же ради тебя…
— Ради меня? — она рассмеялась, зло и обидно. — Ты сам разрушил свою жизнь. Так что давай, на выход. И ключи на тумбочке оставь.
Стоя на лестничной клетке с тем же чемоданом, он вдруг отчетливо понял: он абсолютно, тотально одинок.
Через неделю он жил у приятеля на раскладушке, курьерил по вечерам и питался растворимой лапшой. В памяти всплывали уютные вечера с Ириной, запах ее пирогов, тепло дома, который он сам разрушил.
Он вспоминал, как морщился от ее просьб, как отмахивался от ее проблем, как считал себя подарком судьбы. Теперь он видел себя настоящего: самовлюбленного эгоиста, не способного ценить то, что имеет.
Мать Ирины, узнав о разрыве, сказала ему тогда:
— Глеб, запомни: жизнь — штука справедливая. Все вернется. И ты еще вспомнишь мои слова.
Он тогда лишь усмехнулся. А теперь эти слова жгли каленым железом.
Но самый сильный удар ждал впереди. Общие знакомые рассказали, что Ирина расцвела. Что она возглавила отдел, похудела, сменила имидж. Что она снова смеется.
— А еще, — добавил приятель, — ее часто видят с Павлом Сергеевичем. Ну, тот, из совета директоров. Солидный такой, надежный. Говорят, у них все серьезно.
Глеба словно ударили под дых.
— Они… вместе?
— Похоже на то.
Он долго не мог прийти в себя. Она? С другим? Так быстро?
Но где-то глубоко внутри он понимал: она не обязана была его ждать. И не ждала.
Однажды он увидел ее. Она выходила из офисного центра, и он едва узнал в этой уверенной, стильной женщине свою бывшую жену.
Она шла легкой походкой, в элегантном костюме, с новой стрижкой. Взгляд — открытый, спокойный, без тени той загнанности, что он привык видеть.
Рядом с ней шел мужчина — тот самый Павел Сергеевич. Он открыл перед ней дверь автомобиля, что-то сказал, и Ирина улыбнулась. Светло и искренне.
Сердце Глеба забилось где-то в горле.
— Ира! — окликнул он, делая шаг вперед.
Она обернулась. Взгляд скользнул по нему равнодушно, как по случайному прохожему.
— Здравствуй, Глеб.
— Ты… ты потрясающе выглядишь, — пробормотал он, чувствуя себя нелепым с этим потрепанным чемоданом.
— Спасибо. Как твои дела?
— Работаю… пока ищу себя. Но все наладится.
— Рада слышать, — кивнула она. — Удачи тебе.
— Ира, постой. Я хотел… поговорить. О нас.
Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. И тихо произнесла:
— Глеб, «нас» больше нет. Ты сделал свой выбор.
— Я был идиотом. Я не ценил…
— Да, — она мягко улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла для него. — Был. Но это уже не моя история. Моя жизнь идет дальше.
Павел Сергеевич подошел, коснулся ее локтя:
— Нам пора, Ирина.
Она кивнула и напоследок взглянула на Глеба:
— Спасибо тебе. За все. Даже за ту боль. Она помогла мне вспомнить, кто я есть, и понять, чего я достойна на самом деле.
Она села в машину. Дверь захлопнулась.
Глеб остался стоять на тротуаре, оглушенный пустотой.
В тот момент он окончательно осознал: возврата нет. Мосты сожжены им самим.
Он ехал в электричке в пригород, к родителям, сжимая ручку старого чемодана. За окном проносились серые пейзажи, такие же унылые, как его будущее.
Он вспоминал свои слова, свою жестокость, свое высокомерие. И понимал, какую цену заплатил за свою глупость.
Он потерял всё:
— дом;
— тыл;
— любовь;
— карьеру;
— себя.
И самое главное — человека, который был его настоящей семьей.
Но жизнь иногда учит жестко. И теперь ему предстояло начинать все с чистого листа.
— Ира… прости, — прошептал он одними губами.
Электричка стучала колесами, унося его прочь от прошлой жизни, а он смотрел в окно и впервые чувствовал не злость, не обиду, а горькое, отрезвляющее принятие: он сам кузнец своего несчастья. И строить новую жизнь придется в одиночку.