Время лечит. Даже душу — вот и пришло время выписки.
Ноктюрн стояла перед кабинетом главного лекаря, сжимая в руках свиток с вердиктом: «Здорова». Слова казались чужими, будто их написали не о ней. Анализы в норме, пульс устойчив. Но что насчёт той силы, что текла в её венах? О ней в документе ни слова.
Бюрократия не знает сострадания: даже в Империи всё решает бумага.
Служительница с тусклым взглядом и печатью вечной усталости на лице протянула ей направление.
— На юг. Немедленно.
Она едва сдержала вздох. Формальности. Бесконечные формальности.
— Но это противоречит регламенту, — попыталась возразить Ноктюрн. — Переброска личного состава требует согласования с Метрополией.
— Регламент — в Метрополии, — отрезала она, не поднимая глаз. — А здесь — я.
Её пальцы на мгновение замерли над свитками. Слишком ровно, слишком расчётливо. Как будто она уже прокручивала в голове следующую запись — ту, что принесёт ей выгоду. Взгляд скользнул по её фигуре, задержался на ушах и хвосте. Всего на миг. Но этого хватило.
Дверь захлопнулась. Приказ есть приказ.
Ноктюрн шагнула в коридор, и ветер, пробиравшийся сквозь щели в стенах, прошептал: «Они не знают, кого отправляют».
Она остановилась, вслушиваясь. Голос песков был тихим, но отчётливым. Не угроза. Не предупреждение. Обещание.
«На юг», — повторила она мысленно, сжимая свиток. Куда именно? Зачем? И почему так срочно?
Дорога на юг растянулась на недели. Пески сменились скалами, а затем — серыми башнями форта, будто выросшими из камня, чтобы преградить ей путь. Когда ворота захлопнулись за спиной, она ощутила: это не место службы. Это ловушка.
Форт встретил её молчанием. Оценивающие взгляды — она списала на усталость. Они напоминали тот взгляд служительницы — оценивающий, будто прикидывающий цену. Но дни шли, и напряжение становилось осязаемым, как наэлектризованный воздух перед бурей.
Лисичка всегда была рядом — тёплый комочек у ног, тихий шорох в темноте, когда Ноктюрн просыпалась от кошмаров. Её присутствие было единственным островком покоя в этом чужом, настороженном пространстве.
Ноктюрн написала рапорт о переводе — «Не положено», — гласил краткий вердикт. Бумага, словно издеваясь, вернулась с тем же сухим «Не положено». Как будто её судьба уже была записана. Опять в нарушение всех инструкций. Она даже не удивилась: правила, похоже, существовали лишь для того, чтобы их обходить.
Её поставили на довольствие — формальности соблюдены. Но домик выделили… странный. В самом дальнем углу форта, у заброшенных складов, где ветер гулял между полуразвалившихся стен и шелестел остатками старых документов. В нарушение всех инструкций.
Она не знала этого. Но чувствовала.
Солдаты избегали её. Офицеры не смотрели в глаза. Даже ветер, казалось, шептал: «Уходи». Или это были отголоски того шёпота из коридора лекаря?
Дежурства сменялись дежурствами, день за днём. Она держалась — ради лисички, ради памяти о Пустыне, ради той силы, что текла в её венах.
И вот в этот вечер Ноктюрн вернулась с дежурства в самый дальний уголок форта. Усталость тянула к земле, но она заставила себя разжечь очаг, набросить на плечи тёплый плащ. Лисичка свернулась у порога, чутко принюхиваясь к вечернему воздуху.
Ноктюрн опустилась на жёсткую койку, закрыла глаза. Всего на миг. А потом — сон, тяжёлый и беспокойный, окутал её, как песок окутывает путника в пустыне.
Где‑то вдали, за стенами форта, взвыл ветер. Или это был не ветер?
Она очнулась в пещере. Недалеко горел костёр, разгоняя мрак дрожащими сполохами света. Тени плясали по стенам, будто живые, вытягиваясь и скручиваясь в немые укоризны.
Она была связана — туго, умело, так, что ни вдохнуть глубже, ни шевельнуть кистью. Узлы знали своё дело. Лисички рядом не было. Эта мысль обожгла холоднее верёвок: где она? Что с ней?
Несколько фигур стояли у костра, приглушённо переговариваясь. Время от времени кто‑то из них оборачивался, бросал на неё взгляд — не человеческий, оценивающий, как на товар. В руках одного Ноктюрн узнала свой меч. Лезвие мерцало в огне, будто стыдилось того, во что превратилось.
Она вгляделась.
Работорговцы — по посадке плеч, по манере держать голову, по запаху кожи, пропитанной пылью дальних дорог и чужой болью. А рядом — слуги форта. Те самые, что избегали её взгляда, те, чьи шаги она слышала за спиной по ночам.
«Продали меня. Как вещь», — подумала она.
Горы… Горы — синоним Молчания. Они не осуждали. Не сочувствовали. Они ждали. Их безмолвие было тяжелее цепей.
Один из работорговцев отделился от группы и подошёл к ней. В руках его заклубилась магия — не яркая, не грозная, а липкая, как смола. Духи кружились над Ноктюрн, шелестя невидимыми крыльями. Глаза колдуна подернулись маслянистой плёнкой — знак глубокого погружения в чары.
«Ему продали? Да нет… У него не хватит средств», — мелькнуло в её сознании.
Тогда кто? Кто заказал это? Кто заплатил?
Она попыталась уловить нить его заклинания — но оно было чужим, из тех, что ломают волю, а не тело. Оно не убивало. Оно переделывало.
Костёр треснул. Искра взлетела к своду пещеры, на миг осветив то, что Ноктюрн не заметила раньше: на стене — едва различимые руны. Древние. Запретные.
Её сердце ударилось о рёбра.
Они не просто продают. Они готовят её к чему‑то худшему.
В ночи раздался тихий тявк лисицы — будто эхо, отразившееся от стен пещеры и растворившееся в сквозняке.
Служители дёрнулись:
— Тут есть лисы?!
— Да, есть! — откликнулись торговцы.
Они ещё не знали, что Пустыня вступила в игру.
Лёгкий сквозняк колыхнул пламя костра — и тени встрепенулись по углам, будто пробудились от долгого сна. Воздух сгустился, наполнился шёпотом песчинок, скользящих по камню. Тот шёпот, что когда‑то был голосом для всех, а теперь звучал лишь для избранных. Словно песчинки, рассеянные по ветрам ушедших времён, хранили память о том, как на смену плавным знакам, выводимым ветром по барханам, пришли строгие строки — выверенные, неизменные, высеченные в камне и в умах.
Сердце колдуна пропустило удар. Он почувствовал неладное — духи, ещё мгновение назад послушные, вдруг заверещали, закружились в хаотичном вихре, теряя форму.
Люди у костра обернулись к Ноктюрн.
Пустыня помнила строки древнего договора.
Из вихря песка, из самого дыхания тьмы соткалась огромная змея. Она зависла над Ноктюрн, раскинув полупрозрачные крылья, словно щит. Язык её метнулся вперёд, пробуя духов на вкус — и те завизжали громче, рассыпаясь искрами.
Два скорпиона встали по бокам от неё. Их клешни щёлкнули — сухой, резкий звук, будто часы, отсчитывающие последний миг чужаков.
Пустыня не бросает тех, кого признала. Даже если весь Восток отвернулся, подняв знамёна иного порядка. Даже если древние письмена, подобные танцу песчинок, теперь считаются лишь «украшением», а не словом, достойным слуха.
Тьма у входа в пещеру раскрыла два глаза — жёлтых, как полнолуние над барханами. Тот же голос, но теперь без звука: взгляд, пронзающий до костей. Взгляд, который видел, как на стенах святилищ появились ровные строки, вытеснившие витиеватые узоры ветра, как молчание стало нормой, а шёпот песков — запретным.
Древние пески шевельнулись — и их шёпот стал громче криков.
А где‑то вдали, за границами пещеры, за пределами суеты людей и вихря магии, Горы по‑прежнему хранили молчание. Они не осуждали. Не радовались. Не боялись. Они просто были — как были тысячелетия до этого. Их безмолвие, древнее, как сам камень, стало фоном для всех событий: для шёпота песков, для криков людей, для гнева Пустыни.
Их вершины, скрытые в тумане, словно впитывали эхо событий, сохраняя его для будущих времён.
И в этом молчании читалось главное: всё пройдёт. А Горы останутся.
Её нашли.
Патрульный отряд соседнего форта, высланный на проверку тревожных сигналов, замер у входа в пещеру. Взору солдат открылась странная картина: в полумраке, озаряемом лишь угасающим костром, сидела кошка.
Ноктюрн.
Её кошачьи уши чуть подрагивали, улавливая каждый звук — то ли прислушивалась к отголоскам ушедшей бури, то ли проверяла, не осталось ли угрозы. Хвост лежал на земле ровно, но кончик нервно подрагивал, выдавая внутреннее напряжение. Рядом, свернувшись калачиком, дремала лисичка — её шерсть слегка светилась в отблесках огня, будто впитала частицы магии.
Неподалёку, сбившись в кучку, сидели уцелевшие: торговцы и предатели из форта. Их лица, бледные и потные, отражали последние искры костра. Глаза — широко раскрытые, с застывшим ужасом — не отрывались от меча в руках Ноктюрн. Лезвие, ещё недавно тусклое, теперь мерцало странным светом, словно пропиталось силой, разбуженной Пустыней.
Один из предателей попытался шевельнуться — и тут же замер, поймав её взгляд. В этих глазах, жёлтых, как пески в полдень, не было ни гнева, ни мести. Только холодное знание: всё изменилось. Она больше не та, кого можно связать, запугать, продать.
Солдаты патруля молчали. Они не спешили подходить ближе — что‑то в этой сцене удерживало их на расстоянии. Может, тишина, слишком густая для пещеры, где только что бушевала магия. Может, едва уловимый шёпот ветра, кружившего вокруг Ноктюрн, как верный страж.
Наконец один из патрульных, собравшись с духом, шагнул вперёд:
— Госпожа… вы целы?
Ноктюрн медленно повернула голову. Её уши на мгновение встали торчком, будто оценивая искренность вопроса. Потом она опустила взгляд на меч, затем — на лисичку у своих ног.
— Да, — произнесла она тихо, и голос её прозвучал непривычно ровно. — Теперь — цела.
На третий день её заточения дверь камеры со скрипом отворилась.
В проём шагнула фигура в сером плаще. За ней — огромный волк, бесшумно ступающий по холодному камню. Ноктюрн даже не обернулась — лишь уши дрогнули, подтверждая: она знала, кто пришёл.
— Вельма, — негромко сказала она, не отводя взгляда от окна.
— Я знала, что тебя привезут сюда, — ответила Вельма, снимая капюшон. Её глаза, тёмные, как горные озёра в час заката, встретились с жёлтым взглядом Ноктюрн. — Мы снова в одной палате. Только теперь стены толще.
Волк подошёл ближе, обнюхал Ноктюрн и тихо уркнул. Она протянула руку — зверь ткнулся в неё носом, а затем улёгся у её ног, словно обозначая границу их общего пространства.
Вельма присела на край койки. Её волк — тот самый, что когда‑то был волчонком, — поднял морду, принюхиваясь к воздуху.
— Они думают, что заперли нас, — продолжила Вельма, касаясь амулета на шее — простого камня на кожаном шнурке. — Но стены не удерживают тех, кто слышит ветер Севера.
Ноктюрн медленно повернула голову. Её хвост слегка шевельнулся, выдавая интерес.
— Ты тоже это чувствуешь?
— Да. — Вельма чуть наклонила голову, и в её голосе прозвучало что‑то древнее, почти забытое. — Север зовёт. И не только меня.
За окном, за толстыми стенами крепости, ветер пронёсся по скалам, будто отвечая. В его вое можно было различить отголоски далёких голосов — то ли волков, то ли гор, то ли чего‑то ещё, что не имело имени.
Ноктюрн опустила взгляд на своего хвостатого спутника, спящего у её ног. Затем снова посмотрела на Вельму.
— Значит, Пустыня тоже зовёт.
— И она не молчит, — подтвердила Вельма. — Это самое главное.
Тишина опустилась на камеру, но теперь она не была пустой. В ней звучали неслышные другим ритмы — биение сердец, дыхание волка, шёпот ветра, доносящийся сквозь камень.
Где‑то глубоко в недрах крепости часы отсчитали очередной удар. А за пределами её стен, в бескрайних песках и скалах, что‑то ждало. Что‑то, что уже начало пробуждаться.