Дни покатились серой, однообразной, унылой чередой, как дешевые пластмассовые бусины на рваной леске. Для Лены наступила самая горячая, самая нервная пора — сессия. Экзамены, зачеты, бесконечные хвосты по каким-то второстепенным предметам, бессонные ночи над конспектами, когда буквы начинают плясать перед глазами дьявольскую джигу, а кофе, выпитый в промышленных масштабах, уже не бодрит, а только противно горчит на языке и вызывает изжогу. В такие моменты ее прежняя съемная комната у Анны Петровны, со всеми ее вопиющими недостатками, вроде вечно капающего крана и запаха старости, казалась почти пятизвездочным отелем — там хотя бы можно было запереться на хлипкий шпингалет и погрузиться в учебу, не отвлекаясь на внешние, агрессивно настроенные раздражители. Здесь же, в квартире свекрови, каждый прожитый день превращался в полосу препятствий с повышенным уровнем сложности, тщательно продуманную и виртуозно, с садистским наслаждением, исполненную Ниной Федоровной.
Стоило Лене, сжав зубы и волю в кулак, углубиться в хитросплетения макроэкономической теории или попытаться запомнить очередную ломаную формулу из высшей математики, как на кухне, расположенной аккурат за тонкой стенкой ее комнаты, начинался локальный армагеддон. Нина Федоровна, обладая каким-то звериным чутьем или встроенным детектором умственной активности невестки, словно почуяв момент ее наивысшей концентрации, принималась с оглушительным, душераздирающим грохотом перемывать горы посуды. Посуды этой, казалось, в их скромной двухкомнатной квартире было больше, чем в полковой столовой перед приездом генеральской проверки. Тарелки звенели так, будто их били друг о друга с размаху, кастрюли падали на кафельный пол с гулким металлическим стоном, а крышки от них летели со столь характерным звуком, будто прямо в квартире свекровь методично взрывала новогодние петарды.
В редкий выходной, когда Лена, измученная недельной учебной гонкой и хроническим недосыпом, пыталась отоспаться хотя бы до девяти утра, ровно в семь ноль-ноль, как по команде, включался пылесос «Ракета». Этот монстр советской инженерной мысли, рыжий, с облезлыми боками и шлангом, похожим на хобот доисторического мамонта, ревел так, что дрожали не только стекла в рамах, но и пломбы в зубах. Нина Федоровна с энтузиазмом, достойным лучшего применения, начинала генеральную уборку, непременно и с особым остервенением задевая этим самым шлангом дверь комнаты, где спала невестка. Сквозь рев агрегата доносился ее бодрый голос.
«Просить помогать по дому» стало для свекрови излюбленным и, похоже, самым эффективным способом отвлечь невестку от занятий.
— Лена, почистить картошки на суп, я прилягу пойду, что-то у меня спину прихватило, радикулит проклятый, не согнуться, не разогнуться?» — раздавался ее вкрадчивый, елейный голос в самый разгар подготовки к сложнейшему коллоквиуму по философии. Или: «Лена, в магазин сходи, ноги совсем не несут, да и погода сегодня, видишь, какая мерзкая». И Лена, вздыхая про себя, шла, чистила горы этой картошки, от которой потом ломило пальцы, тащилась под дождем в магазин, прекрасно понимая, что это не искренние просьбы о помощи, а изощренная, хорошо продуманная форма бытового саботажа.
Верхом же диверсионной деятельности Нины Федоровны стала ее внезапная тяга к «наведению порядка» в комнате невестки. Однажды, вернувшись из университета, вымотанная и голодная, Лена обнаружила, что ее конспекты, еще утром аккуратно разложенные на столе по темам, теперь свалены в одну бесформенную кучу, как макулатура, а учебник по теории вероятностей и математической статистике, взятый в университетской библиотеке под строгий отчет и залог студенческого билета, бесследно исчез.
— Нина Федоровна, вы случайно не видели мой учебник? Такой синий, толстый, с графиками? — спросила Лена, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающего отчаяния.
— На кой черт мне учебник твой? — свекровь удивленно вскинула густо накрашенные брови, отрываясь от просмотра очередного душещипательного сериала про несчастную любовь и богатых негодяев, — а что к твоим учебникам вообще имею? Что значит, что я делала у тебя в комнате? Милочка, у этой комнаты, так как и у всей этой квартиры, хозяйка одна, и пока я жива, другой тут и не появиться, ясно тебе? Это вместо спасибо? Хоть пыль бы протирала, а то дышать нечем. За диван, может завалился, иди ищи свой учебники, а ко мне, пожалуйста, без претензий. Бардак, как у цыган в таборе после ярмарки.
Учебник, конечно же, не нашелся. Ни за диваном, ни под ним. Словно испарился. Пришлось краснеть перед строгой библиотекаршей, выслушивать нотацию о безответственности и платить штраф из своих и без того скудных студенческих сбережений. Лена почти не сомневалась, что книга покоится где-нибудь на антресолях, среди старого хлама Нины Федоровны, или уже нашла свой последний приют в мусоропроводе.
Но и после этого она продолжила терпеть. Стиснув зубы до скрипа, Лена продолжала готовиться к экзаменам, пить литрами дешевый растворимый кофе, чтобы не уснуть над учебниками, и вежливо, почти заискивающе улыбаться свекрови, когда та в очередной раз «случайно» выключала свет в коридоре, пока Лена, спотыкаясь в темноте, шла в туалет. Это молчаливое, почти буддийское сопротивление, это стоическое, непробиваемое спокойствие, казалось, бесило Нину Федоровну еще больше, чем открытый конфликт или бурная истерика. Она ожидала слез, криков, жалоб Андрею по телефону. А получала лишь вежливую, холодноватую отстраненность и непроницаемое, как у китайского мандарина, лицо.
Свекровь металась по квартире, как раненая тигрица в тесной клетке, ее глаза сверкали недобрым огнем, а в голове, Лена была уверена, уже зрели новые, еще более коварные планы, как изжить новоиспеченную жену сына. Иногда Лене казалось, что она участвует в каком-то странном, жестоком психологическом эксперименте, и кто-то невидимый наблюдает, когда же она наконец сломается.
И тут, как назло, словно по заказу (оно и не удивительно — сказался к тому же стресс), она заболела. Банальная, но от этого не менее противная простуда, подхваченная, видимо, в переполненном, чихающем и кашляющем автобусе или в промозглой, нетопленой университетской аудитории. Сначала легкое, назойливое першение в горле, потом заложенный намертво нос, отчего мир приобрел гнусавые интонации, а к вечеру предательски поднялась температура. Голова гудела, как трансформаторная будка, тело ломило так, будто по нему проехал асфальтоукладчик, а мысль о том, что завтра сложнейший экзамен по статистике, вызывала приступ тошноты и холодного пота.
Нина Федоровна, узнав о недуге невестки (Лена сама ей сказала, надеясь на капельку сочувствия), отреагировала так, как, согласно ее гадкой сущности, и должна была отреагировать.
— Заболела, значит? — она брезгливо сморщила нос, стоя на пороге комнаты, на безопасном расстоянии, словно боясь переступить невидимую карантинную черту. Ее взгляд был таким, будто Лена была не просто простужена, а являлась переносчиком какой-нибудь особо опасной экзотической лихорадки, — ну, так лечись. Только ко мне близко не подходи, и руками ничего не трогай, я заражаться от тебя не собираюсь. У меня давление, мне болеть категорически нельзя. Мне сейчас только слечь не хватало.
И все. На этом ее участие в судьбе больной невестки закончилось. Ни участливо предложенной чашки горячего чая с малиной или лимоном, ни вопроса, нужны ли лекарства, ни даже простого «как ты себя чувствуешь?». Полное, демонстративное, ледяное игнорирование. Лена, кутаясь в старый, колючий Андреев свитер, который все еще хранил его слабый запах, сама, шатаясь от слабости, добрела до ближайшей аптеки. Фармацевт, сочувственно глядя на ее бледное лицо и красные глаза, насоветовала кучу всего — от жаропонижающего до спрея для горла и витаминов. Лекарства, прописанные позже вызванным на дом участковым врачом, пожилой уставшей женщиной с добрыми глазами, оказались на удивление дорогими. Студенческий кошелек, и без того не слишком пухлый, опустел стремительно, как песочные часы, из которых высыпались последние крупинки надежды на скорое выздоровление без финансовых потерь.
Через пару дней, когда температура немного спала, оставив после себя противную слабость и ломоту во всем теле, Лена почувствовала зверский, сосущий голод. Горячий чай и сухарики, которыми она питалась последние дни, уже не лезли в горло. В холодильнике, этом бастионе кулинарных запасов Нины Федоровны, кроме бесчисленных банок с соленьями, вареньями и какой-то подозрительной, заветренной колбасы неопределенного происхождения, лежал одинокий, сиротливый кусочек сыра. Обычный, «Российский», в целлофановой упаковке, но в тот момент он показался Лене верхом гастрономического блаженства, амброзией, пищей богов. Она робко, почти на цыпочках, подошла к холодильнику, открыла дверцу и потянулась к заветному кусочку, но тут же на кухни, словно из-под земли, бесшумно, как привидение, выросла свекровь.
— Ты куда это свои ручонки тянешь? А ну, положи на место! — голос Нины Федоровны был холоден и резок, как январский ветер, пронизывающий до костей, — спрашивать не учили? Это мой сыр. Я его для себя покупала, на свои деньги.
— Нина Федоровна, я просто хотела маленький кусочек, один бутерброд, — пролепетала Лена, чувствуя, как краска стыда и унижения заливает ее бледные щеки, — я сделаю закупы в следующем месяце, тут осталась неделя и стипендию переведут, все на лекарства ушло.
— А меня это совершенно не касается! — отрезала свекровь, ее лицо исказилось злобной гримасой, глаза нехорошо сузились, — я тебе говорила, не дам я вам спокойно жить вместе! На бабло повелась?! Ну так соответствовать надо. Тот тоже хорош: голодранку в дом привел, а мне разгребать!
Лена смотрела на нее, и внезапно многодневное, накопленное терпение, сжатое в тугой комок, лопнуло. Не криком, не слезами, которых уже просто не осталось, а тихим, почти бесцветным, лишенным всяких эмоций голосом она спросила:
— Вы скажите мне, пожалуйста, только честно, чем я вам так не нравлюсь? Что я вам такого плохого сделала? Я ведь стараюсь…
Свекровь на мгновение опешила от этого прямого, отчаянного вопроса, но тут же нашлась, ее лицо снова приняло надменно-презрительное выражение.
— Ты?! — она презрительно скривила губы, оглядывая Лену с ног до головы, как нечто нечистое, — да чем ты вообще можешь нравиться нормальному человеку? Голь перекатная, вот ты кто! Ни кола ни двора, ни роду, ни племени! Приехала из своей дыры в столицу, думала, принца на белом коне отхватишь, на все готовенькое? Мой Андрюша достоин лучшего! Образованной, из хорошей, обеспеченной семьи, с квартирой своей, с машиной, с наследством! А ты что?! Чтобы он на тебя всю жизнь горбатился? Не дождешься!
В тот же вечер, когда Лена, завернувшись в одеяло, пыталась согреться и унять противную дрожь, позвонил Андрей. Голос его, как всегда бодрый, немного уставший, но такой родной, доносился из трубки сквозь треск и помехи северной связи. Лена, с трудом сдерживая подступающие к горлу рыдания, старалась говорить спокойно, даже преувеличенно весело. Рассказала про успехи в учебе (соврав, конечно, про статистику), про отвратительную московскую погоду, про то, как сильно она по нему скучает. Ни слова о выходках его матери, ни слова о своей болезни и пустом кошельке, ни намека на унизительную сцену с куском сыра. Только в самом конце разговора, как бы невзначай, стараясь, чтобы голос не дрогнул, попросила:
— Андрюш, милый, ты не мог бы мне немного денег выслать? А то тут непредвиденные расходы… книгу потеряла с библиотеки.
Он, конечно, тут же встревожился, начал расспрашивать, все ли в порядке, но Лена быстро его успокоила, заверив, что все просто замечательно. Андрей пообещал перевести деньги на карту завтра же утром. И добавил, что тоже очень скучает, считает дни и часы до их встречи, и что любит ее больше всего на свете. Этот короткий, сбивчивый разговор, наполненный его теплом и заботой, стал для Лены единственным светлым, живительным пятном в череде серых, безрадостных, наполненных мелкой бытовой войной с свекровью дней. И именно он дал ей силы держаться дальше.
У Лены была одна отдушина, маленькая, тщательно оберегаемая тайна, о которой она почти никому не рассказывала, даже Андрею не в полной мере. Она любила рисовать. Эту тихую, сокровенную любовь ей привили еще в детстве дедушка и отец. Оба они были художниками — не знаменитыми, не выставлявшимися в престижных галереях, не обласканными критиками, но настоящими, для которых искусство было не профессией или способом заработка, а способом дышать, чувствовать, понимать мир. Дед, старый учитель рисования, писал акварелью удивительно прозрачные, звенящие, наполненные светом пейзажи их маленького, затерянного в степях городка, его тихие улочки, старые домики с резными наличниками, бескрайнее небо. А отец, инженер по профессии, но художник в душе, предпочитал графику — четкие, строгие, выверенные линии, игру света и тени, портреты, в которых он умел уловить самую суть человека.
Они научили Лену видеть красоту в самом обыденном, в капле росы на травинке, в узоре инея на стекле, в игре солнечных бликов на воде. Научили чувствовать цвет, его настроение, его музыку. Научили ловить и останавливать на бумаге ускользающее мгновение. Рисование было для нее не просто хобби, не праздным времяпрепровождением, но и способом убежать от серой, зачастую враждебной реальности, погрузиться в другой, более гармоничный, более справедливый мир, где она сама была хозяйкой.
В один из редких свободных выходных, когда экзаменационная лихорадка немного спала, и можно было позволить себе хотя бы на несколько часов забыть об учебе, Лена случайно увидела в местной бесплатной газете, которую Нина Федоровна брала на почте для растопки, небольшое объявление о выставке современного искусства. Выставка была необычной — ее организовал не какой-нибудь солидный музей или известная художественная галерея, а дорогой, пафосный бутик элитных предметов интерьера, название которого говорило само за себя — «Золотой Век». Что-то вроде «показа мод» для картин, скульптур, ваз и прочих арт-объектов, предназначенных для украшения богатых особняков и апартаментов новой русской аристократии. Но вход, как ни странно, был объявлен свободным для всех желающих, видимо, в качестве рекламного хода. Там, среди сверкающих хрустальных люстр, позолоченной антикварной мебели и персидских ковров, выставлялись как баснословно дорогие товары самого бутика, так и работы местных, городских художников, скульпторов и ремесленников, которым посчастливилось (или не очень) попасть в эту обойму. Лену это объявление почему-то сразу заинтересовало. Ей отчаянно не хватало красоты, свежих впечатлений, чего-то, что могло бы отвлечь от бытовых неурядиц, от постоянного напряжения и тоскливых мыслей о будущем.
Каково же было ее безмерное удивление, когда в субботу утром Нина Федоровна, нарядившись в свое лучшее, парадно-выходное платье (кричащего цвета фуксии, из блестящего синтетического материала, которое делало ее похожей на экзотическую птицу) и обильно надушившись терпкими, удушливыми духами в стиле «Красная Москва», которые, казалось, въелись в саму ее суть, торжественно объявила за завтраком, что тоже собирается посетить эту самую выставку.
— У моей подруги, Галины Петровны, там работа выставлена, между прочим, — важно сообщила она, поправляя на голове замысловатую прическу, напоминающую воронье гнездо после урагана, — она скульптуры делает, очень талантливая женщина, член Союза Художников, между прочим. Вот, пойду поддержать ее, посмотреть, что там и как. У нее там, кажется, композиция «Танцующие пудели» будет. Прелесть, а не собачки! Хотя, чего я тебе буду объяснять, итак в этом ничего не соображаешь.
Лена промолчала, стараясь скрыть свое удивление. Идти вместе со свекровью на выставку, да еще и слушать ее комментарии по поводу «прекрасного», ей совершенно не хотелось, это было бы еще одним испытанием для ее и так расшатанной психики. Но и оставаться в пустой, давящей тишиной квартире, слушая монотонное тиканье старых часов и собственные невеселые мысли, было еще хуже.
— А ты чего сидишь, как сыч нахохлившийся? — внезапно, словно прочитав ее мысли, обратилась к ней Нина Федоровна, бросив на нее свой острый и недовольный взгляд, — ну мы можем вместе поехать, раз ты тоже так туда рвешься. Преисполнишься прекрасным, кто ж против. Хоть на людей приличных посмотришь, на искусство высокое.
Лена пожала плечами, изобразив на лице смесь покорности и легкого энтузиазма. «Почему бы и нет?» — подумала она с какой-то отчаянной обреченностью. Хуже уже, наверное, не будет. А может, даже удастся незаметно улизнуть от свекрови и ее подруги и спокойно побродить по залам.
Они вышли вместе. Нина Федоровна всю дорогу, пока они тряслись в дребезжащем трамвае, без умолку рассказывала о своей гениальной подруге, о ее многочисленных талантах, о ее признании в высших кругах и о том, каких высот она успела достигнуть за свою жизнь. О том, что Лена тоже неплохо рисует, что ее дед и отец были художниками, свекровь, конечно, не знала. Да и откуда ей было знать? Лена никогда не афишировала свое увлечение, считая его чем-то слишком личным, интимным, почти запретным в этом чужом и враждебном для нее доме. А сама Нина никогда и не интересовалась у нее, повесив на невестку клеймо “неуча” и “прошмандовки, приклеившейся к ее сыночке” с первых же минут знакомства.
Когда они наконец подошли к бутику «Золотой Век», сверкающему начищенными до блеска витринами, позолоченными ручками на массивных дверях и важным швейцаром в ливрее у входа, Нина Федоровна еще раз оглядела Лену с ног до головы — та была в своих обычных, потертых джинсах, простом сером свитере и стареньких кроссовках — и громко, так, чтобы слышали проходившие мимо разодетые дамы в норковых манто и с крокодиловыми сумочками, демонстративно хмыкнула:
— Ну что, готова приобщиться к прекрасному. Смотри, Леночка, если не уютно будет и захочешь домой то иди, мы не обидемся. Потом наклонилась чуть ближе к девушке и прошипела еле слышно почти что в ухо:
— Веди себя прилично, не позорь меня. А то еще подумают, что мы тебя с улицы подобрали, из жалости.
Лена почувствовала, как горячая краска стыда и гнева обожгла ее щеки. Хотелось развернуться и убежать, куда глаза глядят. Но она лишь молча, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, шагнула за свекровью в распахнутые двери бутика, навстречу новым испытаниям и, возможно, совершенно неожиданным, судьбоносным открытиям. Воздух внутри был пропитан запахом дорогих духов, полированного дерева и чего-то еще, неуловимо-богемного. На фоне всего этого плыла едва слышно классическая музыка.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.