Листок с корявой надписью лежит на кухонном столе два дня. Телефон рядом — там двадцать три пропущенных от мамы и семь сообщений от Серёжи. Ирина смотрит на эту записку и понимает: если бы ей просто выписали штраф, было бы легче.
Две недели назад Сергей устроил разборку на кухне. Ходил, как ревизор: открывал шкафчики, хлопал дверцами холодильника.
— Я так больше не живу. Или я, или твоя мама. Точка.
Уселся на табурет, руки на коленях, лицо серьёзное.
— Она у нас как утреннее шоу — каждый день включается. Звонки по три раза, комментарии по сто штук. Её любимое: «А я считаю». Честно, меня уже тошнит.
Ирина хотела спустить на тормозах, но лицо у Серёжи было слишком серьёзное.
— Она мне уже в жизнь лезет со всех сторон. Вчера проверяла твой шкаф. При мне. И так между делом: «Сереженька, а вы не думаете, что Ира на вас тянет, как лошадь-тяжеловоз?» Это что вообще такое?
— Она волнуется. По-своему.
— По-своему она меня уже достала! Я взрослый мужик, не хочу отчитываться, куда потратил деньги.
— Ты потратил десять тысяч, если точнее.
— Не в этом дело! Поэтому или ты прекращаешь это её «я как мать скажу», или я съезжаю.
— То есть ты мне ультиматум ставишь?
— Я формулирую. Или я, или твоя мать.
Через три часа мама позвонила: — Ириш, ты макароны не вари мужу на ночь, это тяжёлая пища.
На следующий день Ирина пришла к маме.
— Ты чего без него?
— Заскочила после работы.
— Вся на взводе. Чай попей хоть, потом рассказывай.
— Мам, только спокойно. Серёжа вчера сказал: или он, или ты.
Мама среагировала мгновенно:
— Правильно сказал. Я давно жду, когда ты глаза откроешь.
— Как это — правильно?
— Тебе выбирать пора. Или семья, или цирк. Мужик твой живёт за твой счёт. Ты вкалываешь, он «проекты ищет». Я тебе так скажу: или я, или этот безответственный муж, который без тебя как без банкомата.
— Мам, не перегибай.
— Ничего я не перегибаю. Ириш, ты пойми — ты у меня одна. Я смотреть не могу, как он тебя заездил.
— Или я, или он. И без лирики.
Вместо лирики у Ирины вечером началась истерика. Тихая, без слёз.
Она достала из шкафа толстую папку — «Контракт». Лежит третий год.
Когда-то её звали работать в Тверь — старший администратор. Нормальная зарплата, служебная комната, год контракта.
Тогда мама сказала: «Куда ты одна поедешь?» Потом Сергей: «Там чужие люди. Мы тут своё наладим».
Ирина послушала обоих.
Сейчас она листала бумаги. Месяц назад компания прислала обновлённое предложение.
Телефон завибрировал. На экране: «Серёжа». Через секунду в телеграме: «Мамуля».
Ирина смотрела на два зелёных кружочка и вдруг поняла: выбирать между ними у неё сил нет.
Она набрала номер начальника:
— Алло, это Ирина.
— Ирочка, наконец-то!
— Я согласна. Я еду.
— Когда?
— Через две недели.
Вечером она посадила Серёжу за стол.
Он уже приготовился к продолжению:
— Я решил. Сегодня ставим точку. Я даже список написал — где чьи обязанности.
Ирина положила перед ним лист с печатями:
— Я через две недели уезжаю в Тверь. Контракт на год.
— Куда ты?
— В Тверь. Работа. Тогда предлагали, я отказывалась. Сейчас соглашаюсь.
— А я тут как?
— Как взрослый человек. Живёшь. Решения принимаешь.
— В смысле ты меня бросаешь?
— В смысле я уезжаю работать.
Он вскочил:
— Это из-за меня, да?
— Из-за всего. Из-за того, что я то за тебя решаю, то за маму. А за себя никак.
— Я рассчитывал, что ты выберешь семью.
— Я выбираю работу. В первый раз так чётко.
Он ушёл в комнату, громко закрыв дверь.
На следующий день к маме. Тоже с бумагами.
— Ты чего зачастила?
Ирина положила контракт. Мама надела очки, прочитала:
— Это что такое?
— Работа в Твери. Я еду.
— Одна?
— Да. На год.
— А я?
— Ты здесь. У тебя всё есть: квартира, пенсия, поликлиника. Я на телефоне.
— На телефоне она. Кто мне будет говорить «надень шарф»?
— Соседка Люба.
— Это ты из-за него, да? Он тебя так достал, что ты бежишь.
— Я еду работать, мам. Не бежать.
— Знаю я это «работать».
— Ты сама говорила, что он на мне сидит. Работа даёт мне деньги и отдельную жизнь.
— А я где в этой жизни? Я тебе нужна!
— Ты мне нужна. Но я себе тоже нужна.
— Значит, выбираешь какую-то Тверь.
— Я выбираю себя.
— Ну что ж. Моя бабка говорила: хотела вольно жить — не пищи. Едь. Только потом не говори, что я не предупреждала.
Две недели пролетели. Квартира наполнилась коробками.
Сергей чередовал фазы: то ходил мрачный, то вдруг помогал собирать вещи.
Однажды принёс листок: «Не забыть паспорт. Не забыть зарядку. Не забыть, что есть люди, которым ты нужна».
У Ирины перехватило дыхание, но она продолжила паковать.
Мама звонила каждый день: то ругала, то спрашивала про размер простыней — вдруг «синтетика».
В день отъезда встретились втроём.
Мама на вокзале: — Ты там ешь, не экономь. Я знаю, ты на всём экономишь.
Сергей: — Если что — звони.
— Звони, но не поздно, — добавила мама. — Я сплю.
Ирина рассмеялась: — Вы, может, обменяетесь телефонами и будете друг другу звонить?
Когда объявили посадку, она обняла маму: — Живи там по-человечески. Но помни, что у тебя тут дом.
Потом Сергея. Он смотрел ей в глаза: — Ты уверена?
— Нет. Но я поеду.
Год тянулся долго.
В Твери работа, график понятный, коллектив нормальный. Поначалу звали «Москва», потом «Ира».
Мама звонила каждый день: рассказывала про соседку Любу и цены в магазине.
Сергей писал. Сначала часто, потом реже. «Устроился на подработку». «Видел твою маму. Она на меня смотрела, как на преступника».
Через полгода: «Мы подали на развод. Бумаги пришлю».
Ирина сидела с этим сообщением. Не плакала. Просто долго смотрела в одну точку, потом пошла разбирать коробку с товаром.
Мама на новость отреагировала коротко: — Наконец-то.
Но через минуту: — Мне пусто. Я на кого теперь ворчать буду?
Летом начальник дал отпуск. Ирина купила билет домой.
Сначала к маме. Галина Петровна открыла сразу: — О, звезда приехала. Давай проходи.
Мама стала меньше. Не похудела — осела.
— Я тут без тебя крутилась: лекарства сама покупаю, в ЖЭК сама ругаться хожу.
— Видишь, можешь.
— Могу. Но не значит, что нравится.
Они сидели, разговаривали. Мама жаловалась на цены, соседей, испорченный сериал.
Как только Ирина начинала: «Мам, а я вот там...» — мама возвращала разговор к себе: — Ты-то ладно, молодая. Вот я, старый человек...
После обеда Ирина пошла к дому, где раньше жила с Сергеем.
Сергей заметил её сам. Вышел: — О, гостья.
Почти не изменился. Круги под глазами и помятая куртка.
— Как там Тверь?
— Рабочая.
— Видел твою маму. Она сказала, что я стал выглядеть получше. Это у неё высшая похвала.
Поднялись в квартиру. Всё почти так же. Только на полке новая кружка — чужая, с ярким рисунком.
— Я на складе устроился. Нормально. Не шик, но жить можно.
Он говорил без оправданий.
— Ты как там?
— Работаю. Смены, отчёты. Иногда кажется, что там я более живая, чем была здесь.
Он кивнул: — Я тогда сильно обиделся. Думал, ты меня променяла на карьеру. А потом понял: ты вообще себя не выбирала. Ни со мной, ни с мамой.
Они пили чай, говорили ни о чём. Ни он не просил вернуться, ни она не предлагала начать заново.
Когда она встала уходить: — Я без тебя жить научился. Но иногда скучаю не по тебе-жене, а по тебе-человеку.
— Я тоже. По себе-человеку. Которого здесь почти не было.
Вечером Ирина вернулась в Тверь.
Год прошёл. Контракт заканчивался через месяц. Начальник уже намекал на продление.
Но в последнее время Ирину накрыло странное чувство.
Тридцать восемь. Работа налажена. Жизнь своя, наконец. И вдруг — резко, как удар — мысль: а дети?
Раньше это было «потом». Когда маму успокоит. Когда с Серёжей разберутся. Когда...
Теперь никаких «когда» не осталось. Только голая цифра: тридцать восемь.
Ирина записалась к гинекологу. Обычная проверка. Давно не была.
Врач — женщина лет пятидесяти, усталая — молча смотрела на снимки УЗИ.
— Ну что ж, — наконец сказала. — Киста яичника. Довольно большая. И миома. Вам сколько лет?
— Тридцать восемь.
— Дети есть?
— Нет.
Врач сняла очки, посмотрела прямо:
— Планируете?
— Я... думаю об этом.
— Тогда нужно действовать быстро. Операцию назначим на следующий месяц — кисту удалим. Миому пока трогать не будем, если не растёт. Но беременеть с такими показателями будет сложно. Возраст уже не помогает — овариальный резерв снижен. Проще говоря: если хотите ребёнка, у вас год, максимум два. И то с помощью врачей. Дальше шансы падают почти до нуля.
Ирина сидела и слушала, как будто говорят про кого-то другого.
— Год-два, — повторила она.
— И это в лучшем случае. После операции нужно восстановление. Потом попытки. Потом, возможно, ЭКО. В тридцать восемь организм уже не тот, что в двадцать пять. Вы поздно спохватились, если честно.
Ирина вышла из поликлиники, села на лавочку у входа.
Телефон завибрировал. Мама: «Ириш, ты там как? Давно не звонила».
Она смотрела на сообщение и вдруг поняла.
Она разобралась с мамой. С Сергеем. С собой. Научилась жить одна, зарабатывать, дышать.
Но пока она разбиралась — часы тикали.
Не метафорические. Самые настоящие. Биологические.
И их не остановить ультиматумами, не уговорить, не отложить на год контракта.
Она выбрала себя. Но оказалось, что «себя» — это не только свобода выбора.
Это ещё и цена, которую платишь за каждый год, проведённый в разборках с чужими ожиданиями.
Ирина достала телефон. Набрала ответ маме: «Всё хорошо. Скоро позвоню».
Потом открыла заметки.
Написала: «Операция — следующий месяц. Потом решить: ЭКО? Один год. Максимум два».
Посмотрела на эти строки.
И вдруг с пронзительной ясностью поняла: она наконец стала собой.
Но на это ушло слишком много времени.
Того самого времени, которое нельзя вернуть, даже если очень захочешь.