Его кафе называлось просто — «Вкус». Вывеска была невзрачной, интерьер — простым до аскетизма. Никакого открытого огня, блеска меди или кричащих ароматов. Только маленькие столы, приглушенный свет и тихий звон фарфора.
Но люди шли. Шли не для того, чтобы насытиться, а чтобы вспомнить.
Сегодня первой пришла немолодая женщина в строгом костюме. Она села, не глядя в меню, и сказала голосом, в котором дрожала сталь и что-то неуловимо хрупкое:
—Мне бы... тот суп. Который пахнет дождем и яблоками. И чтобы... чтобы в нем была та самая вермишель-звездочки.
Лука не спросил, какой дождь — затяжной осенний или внезапный летний ливень. Он не спросил, о каких яблоках речь — антоновкой с подоконника или дичком из сада. Он просто кивнул и ушел на кухню.
Он стоял у плиты, и его руки работали сами. Он не следовал рецепту. Он слушал тишину внутри себя, ловил обрывки чужих историй, что витали в воздухе кафе, как пыль. Он знал, что нужно — щепотка дымчатой паприки для запаха мокрой земли, капля лимонного сока для кислоты незрелого яблока, и та самая, детская вермишель, которую не найти в обычных магазинах. Он готовил не суп. Он собирал пазл утраченного чувства.
Женщина сделала первый глоток. И случилось чудо. Строгая маска бизнес-леди сползла, ее плечи обмякли, а по лицу, словно по оттаявшему стеклу, покатилась одна-единственная слеза. Она не плакала. Она вспоминала. Возможно, тот день, когда болела в детстве, а мама сбегала за антоновкой под проливным дождем.
Лука наблюдал из-за шторки. Это был его ритуал. Он видел, как седой мужчина, пробуя кусок безе, вдруг начинал нелепо улыбаться первому поцелую. Как юная девушка, прикоснувшись к запеченной груше, замирала с выражением такого покоя, какого не бывает в настоящем.
Он был проводником. Поваром одиночества.
Вечером, когда кафе опустело, он остался один среди запахов чужих жизней. Он сел на кухне и попробовал то, что готовил для других. Суп был идеальным. Точная копия какого-то чужого, самого святого воспоминания.
Но для него он был безвкусным.
В этом заключалась его плата. Он мог вызвать у любого вихрь эмоций, но сам не чувствовал ничего. Его собственные воспоминания стерлись, как старая фотография, выцветали от постоянного контакта с чужим прошлым. Он был подобен старому магнитофону, который может воспроизводить прекрасную музыку, но сам глух.
Он подошел к своему старому холодильнику, на котором висел крошечный, пожелтевший от времени рисунок — каляка-маляка, изображавшая его и какую-то женщину. Он не помнил, кто это. Не помнил, что чувствовал, когда получал этот рисунок.
Он взял яйцо, муку, воду. Он не думал. Он просто месил тесто. Он пытался поймать тень, ощущение на кончиках пальцев. Он поставил в духовку простую лепешку. Ничего особенного. Просто еду.
Когда она была готова, он отломил кусок и поднес ко рту. Сердце его заколотилось с немым, идиотским надеждом.
Он жевал. Было тепло. И пресно. И больше — ничего.
Лука сидел в тишине своей кухни, в центре вселенной чужих воспоминаний, и был самым одиноким человеком на свете. Он кормил других их собственным прошлым, а сам медленно умирал от голода в настоящем.