— Серёж, ты только представь: Воронин сказал, что я веду проект сама! Полностью, от договора до сдачи!
Я отвёл взгляд от компьютера и улыбнулся Кате. Она стояла в дверях моего кабинета — взъерошенная, раскрасневшаяся, со снятыми на полпути туфлями в руке. Так она всегда выглядела, когда приносила хорошие новости.
— Молодец, Кать. Я же говорил, что у тебя получится.
Она подлетела, обняла меня за шею, уткнулась в макушку горячей щекой.
— Спасибо, что тогда уговорил не увольняться. Помнишь, я хотела всё бросить после той истории с Петровским?
Помню, конечно. Три года назад её непосредственный руководитель присвоил себе её разработку, а Катя рыдала на кухне до трёх ночи, клялась, что архитектура — это не её, что пойдёт работать флористом или вообще уедет в деревню разводить коз.
— Ещё как помню. Я даже искал объявления о продаже козлят.
Она рассмеялась — тем самым смехом, который когда-то влюбил меня в неё на студенческой вечеринке. Звонким, искренним.
Тогда мне казалось, что я всё делаю правильно.
Первые годы нашего брака я был для Кати опорой. Не потому что так решил — просто получилось. Она металась между проектами, переживала из-за каждой мелочи, сомневалась в себе. А я был устойчивым, спокойным, с налаженной работой в издательстве. Редактировал чужие тексты, иногда писал рецензии, получал стабильную зарплату и не мучился амбициями.
Мне это нравилось. Быть тем, кто подставит плечо, скажет нужные слова, сварит суп, когда она работает по ночам. Я умел создавать уют. Катя говорила: "Ты мой тыл, Серёжа".
И это правда было приятно.
Но что-то изменилось. Не сразу — медленно, как ржавчина проступает на металле.
Сначала Катя получила повышение. Потом её пригласили выступить на конференции. Следом — статья в профильном журнале, где её назвали "одной из самых перспективных архитекторов поколения".
— Серёж, смотри, что написали! — она тыкала мне в лицо телефоном.
— Вижу, Кать. Здорово.
— Только здорово? Это же... это же реально круто!
— Круто, — повторил я.
Она нахмурилась.
— Ты какой-то не такой сегодня.
— Просто устал.
Она ещё постояла рядом, потом ушла звонить подруге. Из коридора доносился её восторженный голос: "Ленк, ты не поверишь!"
А я сидел и смотрел в потолок. И впервые подумал: "А что я?"
Я не завистливый. Честно. Мне искренне было радостно видеть, как у Кати всё складывается. Она этого заслуживала — после всех тех бессонных ночей, нервов, сомнений.
Но постепенно я начал чувствовать себя... декорацией. Фоном в её триумфальном шествии.
На корпоративе её компании — куда меня, конечно, взяли — я стоял с бокалом шампанского, пока Катю окружала толпа коллег. Они обсуждали какой-то новый проект, кивали, задавали вопросы. Она светилась.
Потом ко мне подошёл кто-то из сотрудников, протянул руку:
— Вы, наверное, тоже в архитектуре?
— Нет, я редактор.
— А, понятно. Муж, значит?
— Да.
Он кивнул и отошёл. Разговор исчерпан.
Возвращаясь домой, Катя щебетала о том, как Воронин хвалил её концепцию, как все были в восторге. Я кивал, смотрел в окно автобуса.
— Серёж, ты меня слушаешь?
— Слушаю.
— Нет, не слушаешь. Ты весь вечер молчал.
— Я не знаю этих людей, Кать. Мне не о чем с ними говорить.
Она замолчала. Потом тихо сказала:
— Извини.
Но я не хотел, чтобы она извинялась. Мне было стыдно — за свою мелочность, за то, что не могу просто радоваться, не примешивая к этому привкус собственной незначительности.
Дальше — хуже. Катя стала задерживаться на работе. Приходила поздно, усталая, но возбуждённая. Рассказывала о новых идеях, показывала эскизы. Я смотрел, кивал, говорил что-то ободряющее.
Но внутри разрасталась пустота.
Я начал замечать детали. Как она больше не спрашивает, как прошёл мой день. Как в разговорах с друзьями говорит "я" вместо "мы". Как смотрит в телефон, пока я что-то рассказываю.
Однажды вечером я попытался поделиться — в издательстве приняли мою рецензию на новый роман Пелевина, даже похвалили.
— Это здорово, Серёж, — сказала Катя, не отрываясь от чертежей.
— Я думаю попробовать писать больше. Может, даже свою книгу начать.
— Угу. Хорошая мысль.
Она не слышала. Совсем.
Я встал, вышел на балкон, подышать свежим воздухом. Катя даже не заметила.
Потом был тот самый разговор. Мы сидели на кухне, ужинали молча — она что-то строчила в ноутбуке между ложками супа. Я не выдержал.
— Кать, нам надо поговорить.
Она оторвалась от экрана.
— Что-то случилось?
— Мы... мы разучились разговаривать.
— О чём ты?
— О том, что ты даже не замечаешь меня. Я здесь, рядом, но меня как будто нет.
Катя моргнула, убрала ноутбук.
— Серёжа, я просто много работаю сейчас. Проект важный, сроки горят...
— Дело не в проекте. Дело в том, что я больше не нужен тебе.
Она вскинулась:
— Как ты можешь так говорить?
— Легко. Потому что это правда. Раньше ты приходила ко мне за поддержкой, советом. А теперь ты сама справляешься со всем. И это замечательно, Кать, правда. Но я... я не знаю, кто я теперь в твоей жизни.
Она молчала. Потом тихо спросила:
— А кем ты хочешь быть?
Вот тут я и споткнулся. Потому что не знал ответа.
Следующие недели мы существовали параллельно. Катя уезжала рано, возвращалась поздно. Я редактировал рукописи, делал вид, что всё в порядке. Иногда она пыталась заговорить — спрашивала, как дела, предлагала сходить в кино. Я отвечал коротко, уклончиво.
Отстранялся.
Это было трусливо — я понимал. Вместо того чтобы разобраться, я строил стену. Но я не мог иначе. Каждый её успех напоминал мне о моей стагнации. Она росла, а я оставался на месте.
Однажды вечером Катя вошла в комнату, села рядом на диван. Я читал книгу.
— Серёж, я не хочу так больше.
Я отложил книгу.
— Я тоже.
— Тогда что нам делать?
— Не знаю.
Она взяла мою руку.
— Знаешь, о чём я думала? Что ты когда-то сказал мне не бросать архитектуру. Ты поддержал меня, когда я хотела всё кинуть. И теперь я здесь, на этом месте, благодаря тебе.
— Не благодаря мне, Кать. Благодаря себе.
— Нет. Благодаря нам обоим. Я бы не справилась одна.
Я молчал. Горло сдавило.
— Но ты прав, — продолжала она. — Я перестала замечать тебя. Увлеклась, закрутилась... и забыла, что у нас с тобой общая жизнь, а не две параллельные. Прости меня.
— Мне тоже есть за что извиняться. Я... я завидовал. И это отвратительно.
Она крепче сжала мою руку.
— Это человечно.
Мы не решили всё в один вечер. Такие вещи не решаются разговором по душам под пледом. Но что-то сдвинулось.
Катя стала брать меня на встречи с коллегами — не потому, что так нужно, а потому что по-настоящему хотела делиться этим миром. Спрашивала, что я думаю о её проектах — и слушала по-настоящему. А я — наконец-то написал несколько своих страниц. Может, не роман на века, но что-то своё, живое.
Когда Катя вышла на сцену за премией и среди всех этих ярких людей вдруг сказала в микрофон: «Спасибо моему мужу, который всегда был рядом», — меня как будто согрели изнутри. Я даже растерялся, когда почувствовал эти смешные слёзы.
А потом она подошла, обняла меня крепко-крепко и тихо сказала мне на ухо:
— Теперь твоя очередь что-то сделать для себя.
И я только кивнул и подумал: да что бы ни происходило вокруг, главное — чтобы домой всегда хотелось возвращаться, и кто-то близкий был рядом.