Знаете, есть такие люди, про которых говорят: «Он с камнем на ты». А потом оказывается — нет, не на ты. Он вообще с камнем на «вы», но камень ему отвечает, как родному. Таким был Данила Кондратьевич Зверев — мужик из старообрядческого села Колташи, который всю жизнь провёл по шахтам и карьерам, а в итоге стал живой легендой Урала. Именно его Бажов аккуратно «списал» в Данилу-мастера, того самого, что искал Каменный цветок и с ума сходил от красоты.
Родился он в 1858-м, в семье, где отец с утра до ночи искал жилу, а мать, наверное, ругалась, что опять вся изба в глине. Маленький Данила вместо игрушек таскал в карманах кусочки яшмы и орлеца, и уже тогда, говорят, мог ткнуть пальцем в невзрачную глыбу и сказать: «Вот тут внутри — волна зелёная, как в море». И ведь не врал — распиливали, а там правда волна.
Работать пошёл пацаном. Сначала просто носил, подносил, таскал. Но быстро все заметили: куда Данила скажет копать — там и находят. Не просто камень, а такой, что без единой трещинки, с рисунком, от которого потом гранильщики в Екатеринбурге чуть не плакали от счастья. Он не гадал на кофейной гуще — он слушал. Говорил: «Камень либо поёт, либо молчит. Если молчит — не трогай, он мёртвый».
К концу XIX века про него уже гудел весь Урал. Императорская гранильная фабрика буквально молилась на Зверева. Потому что раньше бывало так: привезут сто тонн яшмы, а из них годится только десять. А с Данилой — наоборот: из десяти тонн девять — чистое золото (ну, в смысле, чистый самоцвет). Он отбраковывал глыбы ещё в горе, и на фабрике перестали ругаться матом, глядя на треснувшие вазы за тысячу рублей.
Самые крутые заказы — только через него. Карта Франции, которую Николай II подарил французам? Это Зверев лично лазил по уральским распадкам и выбирал орлец такого цвета, чтобы Париж ахнул. Зелёный с малиновым — как флаг, только живой. А потом, уже при советах его опять позвали — для Мавзолея. И он, семидесятилетний дед, снова полез в горы искать кварцит «правильного» чёрно-красного тона. И нашёл. Работал с тем же огоньком, что и для царя-батюшки. Потому что для него главное был не заказчик, а чтобы камень не обиделся.
С малахитом у него вообще был отдельный роман. Он мог взять глыбу размером с хорошего кабана, посмотреть на неё часок, погладить, как кота, и сказать: «Тут Хозяйка Медной горы спрятала целый лес». Распиливали — а там правда лес: папоротники, ёлки, даже вроде как избушка виднеется. Гранильщики потом эти пластины в руках крутили и шептали: «Ну ты, батя, колдун…»
Бажов с ним не раз чаи гонял. И потом прямо писал: «Вот этот Зверев Данила Кондратьевич и был главным источником… Да и образцом, как надо по-хозяйски относиться к камню». Потому что Зверев никогда не гнался за деньгами. Жил скромнее церковной мыши: домишко, печка, вокруг камни везде — на подоконнике, под кроватью, в сенях. Умер в 1938-м, в возрасте восьмидесяти, и до последнего дня ходил по старым выработкам — проверял, не обижают ли его любимых.
Учеников в прямом смысле не оставил. Говорил: «Этому не научишь. Это либо слышно, либо нет». Но стандарт оставил. После него на Урале долго ещё говорили: «А вот если бы Зверев посмотрел…» — и это было как печать качества.
Так и живёт он теперь — в камне. В каждой вазе из старой яшмы, в каждом куске орлеца на Карте Франции, в чёрных плитах Мавзолея. И, говорят, если очень тихо прислониться ухом к уральской глыбе, можно до сих пор услышать, как он шепчет: «Тише… поёт ведь…»