В глухой части Брянской области, где асфальт местами расходится трещинами, будто старая кожа, а сосны в лесах стоят так густо, что даже днём в лесу — сумерки, есть участок дороги, по которому стараются не ездить. Называют его «Крестовским переломом» — по слухам.есть водители, особенно дальнобойщики, знают: если на одометре ровно 317 километров от Брянска — надо молчать. Ни радио, ни разговоров по связи. Просто ехать. И молиться.
Иван Кузнецов,по прозвищу кузя, знал это правило. Десять лет за рулём «КамАЗа», десять раз в месяц проезжал мимо Крестовского перелома. У него даже талисман висел — высушенный корешок подорожника, завёрнутый в тряпицу от бабушкиной иконы. Говорил, не верит в приметы, но всё равно молчал на этом участке. До того вечера.
Была середина ноября. Морозец уже прихватил лужи, а редкий туман стелился по земле, как призрак спящего чудовища. Кузя вез груз — старые станки, списанные с завода под Курском. Дорога пустая. Только фары резали мглу, да радио потрескивало, будто старалось что-то сказать. Он включил его — впервые за много лет — на 316-м километре. Не из бунта. Просто вдруг захотелось услышать голос. Хоть чей-нибудь.
И тут заиграла мелодия. Старая, почти забытая: «Во поле берёза стояла…» — но не так, как поют по телевизору. Тихо, с надрывом, будто пела маленькая замёрзшая девочка.
Кузя выключил радио. Оно не выключилось.
Он потянулся к кнопке — и в этот момент увидел её.
На обочине, прямо посреди тумана, стояла девочка в белом платке. Босиком. В руках — деревянная кукла с облезлыми локонами и одной пуговичкой вместо глаза. Она смотрела прямо на него. Не моргая. Не шевелясь.
Кузя резко нажал на тормоз. Колёса взвизгнули, машину немного занесло. Он вылетел на обочину. Выскочил из кабины, сердце колотилось, как будто пыталось вырваться наружу. Господи,только не это. Неужели я сбил ребёнка. Но на дороге никого не было. Ни следов, ни куклы, ничего. Только туман и тишина — даже шума трассы не слышно.
Он сел обратно. Радио молчало.
С тех пор Кузя не включал музыку на дороге. Но начал замечать странности. Иногда, когда он проезжал Крестовский перелом ночью, его «КамАЗ» сам снижал скорость. Не ломался — просто тормозил, будто кто-то мягко жал на педаль изнутри. А однажды он увидел в зеркале заднего вида — за кузовом ехала старая «Волга» с погасшими фарами. Номера не было. Машина держалась ровно за ним, метрах в пятидесяти. Он свернул — она тоже. Он ускорился — она — тоже. А потом, ровно на выезде из леса, «Волга» исчезла. Просто растаяла в воздухе, будто её и не было.
Позже, в придорожной чайхане под Почепом, старый дальнобойщик по прозвищу «Дед Мороз» рассказал ему историю.
— Ты думаешь, это привидение? — спросил он, попыхивая трубкой с ароматным табаком. — Это не оно тебя ловит. Это ты попал в список.
— Какой список?
— Тех, кого дорога выбрала.
Оказалось, много лет назад на том самом месте погибла семья: отец, мать и дочь. Ехали из Белоруссии, везли ребёнка на операцию. Машина сорвалась в кювет, загорелась. Выскочить так никому не удалось. Все так и сгорели заживо. Их крики о помощи были слышны на всю округу. С тех пор, говорят, душа девочки осталась на дороге — не из злобы, а из желания помочь. Она выбирает водителей, которые в беде или станут причиной чужой беды. Те, кто попадает в этот «список».
Кузя не сразу поверил. Но через месяц, в метель, его чуть не снёс «МАN» с выехавшего на встречку водилой в подпитие. В последний момент Кузя резко свернул — не по своей воле. Машина будто сама ушла в сторону. А потом он увидел в морозном стекле — силуэт девочки в белом платье, она стояла на обочине. Она улыбалась. Потом растаяла.
С тех пор Иван стал другим человеком. Не пил за рулём. Не ругался матом. Всегда пропускал пешеходов. А по ночам, проезжая Крестовский перелом, он оставлял на обочине бутылочку молока и кусочек хлеба — как учила его бабушка: «Если душа помогает — надо благодарить».
Через три недели после встречи с девочкой в белом платье, Кузя получил необычный заказ. Не через диспетчера, а от старого знакомого из Почепа. Мол, вези груз из Суземки в Карачев. Ничего особенного: ящики с церковной утварью, иконы, свечи. Но с условием — ехать строго ночью, начиная с полуночи, и ни в коем случае не останавливаться до рассвета. И главное — не смотреть в зеркала заднего вида.
Кузя знал: так говорят только те, кто знает про «список».
Он согласился. Ночью дорога была пуста, ехать одно удовольствие. Только его фары, да редкие столбы с потрескавшейся краской. В кабине пахло воском и ладаном. Он не включал радио.Ехал молча,погрузившись в свои мысли. Лишь изредка касался талисмане на зеркале — как напоминание, что он не один.
На 89-м километре, где лес сжимается, будто хочет задушить дорогу, его «КамАЗ» вдруг заглох. Без видимых причин. Никаких признаков поломки, никакого дыма или огня — просто остановился, как будто уснул. Кузя попытался завести, но мотор молчал. Он вышел. Мороз хватил за горло. Вокруг — ни огня, ни звука. Только ветер шелестел обледеневшими ветками.
И тут он увидел его.
На обочине горел фонарь. Старинный, кованый, с матовым стеклом. Внутри — не лампочка, а пламя. Живое, ровное, не дрожащее на ветру. Такие фонари ставили у церквей ещё до революции. Но здесь, в чаще, церкви не было. Ни руин, ни креста. И откуда он взялся не понять.
Кузя подошёл. Поднял фонарь. Тот был тёплый, почти горячий, но не обжигал. Внутри пламени мелькнуло лицо — не девочки, а мужчины. Седой, с глубокими морщинами, в очках с толстыми стёклами. Он смотрел сквозь огонь прямо на Кузю и чуть кивнул.
В этот миг «КамАЗ» сам завёлся. Не чихнул, не дёрнулся — просто заработал двигатель, ровно,плавно,пыхтя выхлопами салярки.
Кузя вернул фонарь на обочину. Тот не погас. Просто остался стоять, освещая дорогу.
На рассвете он прибыл в Карачев. У церкви его уже ждал священник — высокий, строгий, с глазами, излучающими тепло и доброту.
— Ты его видел? — спросил он, не здороваясь.
— Видел, — ответил Кузя.
— Это отец Герман. Служил в Трубчевске в храме, ещё до войны. Умер в сорок первом — спасая детей из горящего приюта. Его душа не ушла. Осталась сторожить дороги. Он помогает тем, кого выбрала девочка.
Кузя молчал. Потом спросил:
— А почему он светит только тем, кто уже в списке?
Священник усмехнулся:
— Потому что остальные не заметят фонарь. Для них он — просто тень между деревьями. А ты… ты уже видишь то, что не видят простые смертные.
На следующий день Кузя вернулся домой и нашёл на приборной панели маленький кованый ключ. Ни цепочки, ни бирки небыло. Просто ключ.
Он не знал, от чего этот ключ. Но понимал: это не конец. Это — начало пути.
Ключ не давал покоя. Он лежал на ладони Кузии, ключ был — то холодный, то тёплый. Иногда, по ночам, Кузя слышал, как он позвякивает сам по себе, хотя лежал на полке. Он пытался спросить у священника,от чего этот странный ключ, но тот лишь покачал головой:
— Этот ключ от дороги.
Однажды утром, возвращаясь с рейса, Кузя заметил странное: его одометр застыл на цифре 317 — несмотря на то, что он проехал ещё добрых сорок километров. Машина будто считала не расстояние, а что-то другое. Он остановился на обочине, вынул ключ… и вдруг услышал.
Не звук. А тишину.
Ту самую, что бывает только в лесу накануне метели, когда даже вороны замолкают. Но здесь, посреди асфальта и проводов, тишина была неестественной — плотной и звенящей.
Кузя понял: ключ открывает не дверь. Он открывает чтр-то потустороннее..
В ту ночь он снова поехал по маршруту Трубчевск — Почеп, но на этот раз сознательно. В кабине — только ключ на верёвке (он сам нашёл верёвку и привязал его к зеркалу), Ровно в полночь, на 31-м километре, дорога перед ним дрогнула. Не земля —а сам воздух. Асфальт стал прозрачным, как лёд, и под ним Кузя увидел другую дорогу.
Старую. Грейцовую. С колеями от конных телег. По ней шли люди: женщины с узлами, солдаты без погон, дети с пустыми глазами. А по обочине — фонарь отца Германа, и рядом — девочка в белом платье, держащая за руку мальчика, которого Кузя раньше не видел. Тот был бледный, с синяками под глазами, в рубашке с вышитым крестом на груди.
Кузя понял: это не просто память. Это путь — тот, по которому идут души, когда не могут уйти. А водители из списка — их проводники. Не навсегда. Но до тех пор, пока не будет выполнено то, что осталось недоделанным.
На следующий день, в районной библиотеке Трубчевска, он нашёл старую газету 1943 года. В заметке — коротко: «При обстреле немецким самолётом на дороге под Сещей погибла семья Морозовых: Иван и Анна с дочерью Лизой и сыном Сашей. Тела не опознаны. Дети — без вести пропавшими».
Кузя замер. Лиза. Саша. Девочка и мальчик из видения.
Он вернулся к дороге. Взял лопату, подорожник, кропило с освящённой водой — всё, что посоветовала одна старуха из села Лопатино, которая «видела, как духи садятся в машины». На закате, ровно там, где асфальт пересекает старый кювет, он начал копать.
Глубоко не пришлось. На полуметре — обугленная деревянная кукла. В руке — маленький медный крестик. А рядом — обломок детского ботинка и ржавый жестяной солдатик.
В ту ночь Кузя не ехал. Он стоял у обочины, держа в руках находки. И впервые с тех пор, как попал в список, заговорил вслух:
— Вы можете идти. Вас помнят.
Ветер стих. Над дорогой вспыхнуло два огонька — один выше, другой ниже. Они повисли в воздухе, потом слились в один и потянулись вверх, к звёздам.
Утром на том месте не было ни куклы, ни солдатика. Только ключ, лежавший на чистом снегу. Но теперь он был тёплый — и больше не звенел.
Но история не закончилась. Потому что на следующий день в кабину Кузии кто-то положил конверт. Без адреса, без марки. Внутри — черно-белая фотография: грузовик «Урал», стоящий у развилки у села Локоть. За рулём — женщина в пилотке. На обороте — надпись карандашом:
«Она не знает, что уже мертва. Привези её домой. До рассвета. Иначе она увезёт других».
Кузя сжал конверт. Он знал: это новый вызов. И на этот раз — не просто проводник. А спасатель.
