Неужели правда пятнадцать лет прошло? Савва Иванович посмотрел на разоренное Абрамцево, и сердце сжалось от тоски. Пустая, опечатанная усадьба встречала его мертвой тишиной.
Где те застолья, где смех, где голоса Васнецова, Поленова, молодого Врубеля? Где Танечка Любатович с ее звонким голосом и лукавой улыбкой? И где тот он сам, Савва Великолепный, каким прозвали его друзья в счастливые годы?
Взамен стоял перед закрытыми воротами разоренный, опозоренный старик.
А ведь все начиналось так светло...
В Италию восемнадцатилетний Савва Мамонтов приехал зимой 1863 года по настоянию отца поправлять здоровье после тяжелой простуды и заодно присматриваться к шелковым делам.
Иван Федорович Мамонтов, крупный промышленник и железнодорожный магнат, прочил сыну серьезное коммерческое будущее. Да вот беда, сын к коммерции тянулся как кошка к воде.
Зато стоило Савве попасть в Милан и услышать «Норму» Беллини в «Ла Скала», как юношу будто подменили. С утра до вечера пропадал он в театре, брал уроки вокала, изучал музыку. Голос оказался недурен, у него был крепкий бас, который сам импресарио местной оперы оценил как перспективный.
Савва принялся репетировать партии, даже получил предложение дебютировать на сцене. Но тут вмешался разъяренный отец: «Мне нужен не актеришка, а образованный, здравомыслящий юрист!» Пришлось возвращаться.
Однако артистическая жилка никуда не делась. В Москве Савва захаживал в театральные кружки, писал водевили и либретто, сам ставил спектакли. Отец хватался за голову, но сделать ничего не мог, потому что сын обладал каким-то особенным обаянием, жизнелюбием, заразительностью, перед которыми спасу не было. Стремительный, щедрый, всегда готовый к шутке и розыгрышу, Савва притягивал к себе людей как магнит.
В 1865 году он женился на Елизавете Григорьевне Сапожниковой, тихой девушке из богатой купеческой семьи. Лизонька оказалась под стать мужу. Она с пониманием относилась к его артистическим затеям, сама неплохо рисовала и музицировала, а главное, обладала редким талантом создавать уютную атмосферу, в которой люди раскрывались.
Вскоре в семье появились дети: сыновья Сергей, Андрей, Всеволод и дочери Вера с Александрой. Особенно хорош был средний, Андрюша, светловолосый шустрый мальчишка, любимец всей усадьбы.
В 1869 году внезапно скончался Иван Федорович, и Савва, волей-неволей, возглавил семейное дело. И вот тут-то все и увидели, что за внешней легкостью, за этим вечным «музыкантить, петь и кувыркаться» скрывался недюжинный коммерческий талант.
Получив в управление Московско-Ярославскую железную дорогу, Савва Иванович развернулся вовсю. Он продлил ветку до Костромы, когда все качали головой: «Нерентабельно, бездоходно».
А он знал свое.
Затем взялся за Донецкую дорогу, которую прозвали «мамонтовской затеей» и «бесполезной прихотью». Провел ветку от донецких копей до Мариупольского порта.
«Куда ему, мечтателю!» — судачила публика.
Но прошли годы, и те самые «бездоходные» ветки стали артериями, по которым пошла жизнь. Донецкий уголь, северный лес, костромской товар - все это теперь связывало Россию воедино.
«Два колодца, в которые очень много плевали, пригодились», — напишет потом журналист Власов Дорошевич. — «И вот теперь мы живем благодаря двум мамонтовским затеям. Бесполезное оказалось необходимым».
Впрочем, железные дороги были для Саввы Ивановича лишь средством. А целью всё же искусство. В 1870 году он купил имение Абрамцево у наследников писателя Сергея Аксакова. Старинная усадьба с липовыми аллеями, прудом и покосившимся господским домом словно ждала хозяина, который вдохнет в нее новую жизнь.
И Мамонтов вдохнул.
Летом в Абрамцево начали съезжаться художники, скульпторы, музыканты. Братья Виктор и Аполлинарий Васнецовы, Василий Поленов, юный Валентин Серов, которого Елизавета Григорьевна почти усыновила после смерти его отца-композитора.
Илья Репин, Михаил Нестеров, Марк Антокольский. Константин Коровин, который стремительно писал, так что мольберт ходуном ходил.
И, конечно, загадочный Михаил Врубель с его горящими глазами мечтателя.
Все здесь были равны.
За огромным сосновым столом в гостиной усаживались без различия чинов и званий. Сам Савва Иванович, и знаменитый коллекционер Павел Третьяков, и крестьянин из соседней деревни, мастер резьбы по дереву.
Вечерами устраивали домашние спектакли. Савва писал пьесы, Лизонька с детьми шили костюмы по эскизам художников, кто-то мастерил декорации. Репин однажды изображал обнаженного Зевса. Хитон неожиданно развязался, и «Зевс» к всеобщему хохоту остался совершенно голым.
Летом 1877 года в полукилометре от усадьбы построили «Яшкин дом» - маленькую студию, названную в честь дочки Веры, которую в детстве шутливо звали Яшкой.
Веруша была красавицей: темноволосая, с огромными карими глазами и особенным серьезным выражением лица. В двенадцать лет она часами позировала Серову для картины «Девочка с персиками», сидя в розовой кофточке за столом, на котором лежали три спелых фрукта и стояла фарфоровая тарелка.
Васнецов писал с нее Алёнушку и Снегурочку, Репин - дочь вернувшегося революционера в картине «Не ждали».
А Андрюша, самый шустрый и озорной, стал прообразом Алёши Поповича на васнецовских «Богатырях». Конь под ним - это мамонтовский рысак Лис, лучший жеребец конюшни.
Но венцом всех абрамцевских затей стала церковь, которую задумали возвести в 1881 году.
Эскизы рисовал Поленов, окончательный проект делал Васнецов. Все члены кружка участвовали в строительстве: вместе искали орнаменты, вырезали по дереву, расписывали стены.
«Первые камни» на месте алтаря положили священник, Савва и Елизавета Мамонтовы и все остальные участники. Работа шла с невероятным воодушевлением. Будто не просто церковь строили, а новую Россию.
И действительно, что-то новое рождалось в этих стенах. В абрамцевских мастерских возрождали старинные народные промыслы: резьбу, гончарное дело, вышивку. Лизонька собирала по деревням образцы народного искусства - кокошники, прялки, расписные ложки. Савва Иванович сам освоил гончарный круг и лепил удивительную, яркую, фантастическую и непохожую ни на что майолику.
Но главной страстью Мамонтова оставался театр.
Начавшись с домашних спектаклей, эта страсть переросла во что-то гораздо большее. В 1885 году Савва Иванович на свои деньги открыл в Москве, на сцене театра Солодовникова, первую в России частную оперу. Дело было неслыханное, почти скандальное, это ж надобросить вызов самим императорским театрам!
Все говорили, что ничего не выйдет.
А Мамонтов нанял молодых певцов, позвал художников из Абрамцева писать декорации и шить костюмы, сам выступал режиссером. Решил ставить не итальянские оперы, как было заведено, а русские, того же Римского-Корсакова, Мусоргского, Даргомыжского. То, от чего нос воротили чопорные директора казенных театров.
И вот в первый вечер подняли занавес.
Да, оркестр играл не всегда слаженно, хористы иногда сбивались, бутафорские волны в «Садко» грохотали, падая на пол. Но на сцене было столько живого огня, такая свежесть и искренность, что публика в первую же неделю повалила валом. Особенно когда в декабре того же года поставили «Кармен» Бизе впервые в Москве на русском языке.
Но настоящий триумф ждал впереди.
Летом 1896 года на гастролях в Нижнем Новгороде Мамонтов увидел выступавшего в Панаевском театре молодого певца Федора Шаляпина.
Двадцатитрехлетний басок пел неровно, опыта не хватало, но в нем был такой темперамент, такая актерская мощь, что Савва Иванович сразу понял, что вот он, тот, кого искал. Пригласил в Москву. И не ошибся.
Шаляпин в мамонтовской опере расцвел.
Его Борис Годунов, его Мефистофель, его Мельник в «Русалке», в общем, Москва сходила с ума. Декорации Коровина и Врубеля, костюмы невиданной роскоши, постановки, в которых каждая мелочь была продумана, - ничего подобного императорские театры предложить не могли. Частная опера Мамонтова стала событием не просто театральным, а общекультурным. Сюда ходили как на праздник.
Но была в этом празднике одна тень, которую Савва Иванович предпочитал не замечать. Звали эту тень Татьяна Любатович.
Меццо-сопрано с драматическим темпераментом и южной страстностью, Танечка покорила его еще в первые сезоны оперы.
Выступая в партии Княгини в «Русалке», она была хороша, но не более того. А вот сыграв Кармен, вдруг раскрылась совершенно иначе: темпераментная, искренняя, живая. Савва засматривался на нее все чаще. И она отвечала ему взглядом за взглядом.
Роман их был ни для кого не секретом.
Танечка - эта яркая, звонкая, всегда готовая к приключению - была полной противоположностью тихой домашней Лизоньке.
Елизавета Григорьевна знала, конечно. Но молчала. Что было делать? Муж жил в Москве, разъезжая между театром и строительством дорог, домой, в Абрамцево, наведывался наездами. А Любатович была рядом постоянно. Даже сестра ее, Клавдия Винтер, в 1896 году стала официальным директором оперы, хотя всем было известно, что фактически театром руководит Мамонтов.
Впрочем, Савва Иванович никогда не забывал о семье. Любил детей безмерно, баловал их, возил в Италию и Францию. Когда Веруша выросла и вышла замуж, устраивал для нее пышные приемы. Когда мальчишки учились, оплачивал лучших преподавателей. Просто жил он будто на две семьи: одна — законная, степенная, одна — тайная, артистическая. И обе умудрялись не сталкиваться.
Но все рушится. Всегда.
В 1897 году удача, которая столько лет сопутствовала Мамонтову, вдруг отвернулась. Невский судостроительный завод, который Савва взял в аренду у правительства, начал приносить убытки. Нужны были деньги на модернизацию, и срочно, много.
Мамонтов, никогда не боявшийся рисковать, решил взять их из кассы своей Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги. Временно, конечно. Чтобы потом вернуть с прибылью.
Но концессии, на которые он рассчитывал, неожиданно отозвали.
Говорили, что это дело рук министра юстиции Николая Муравьева, который вел подковерную войну с министром финансов Сергеем Витте, покровительствовавшим Мамонтову.
Кто-то шептал, что сам Витте подставил Савву Ивановича, чтобы выйти сухим из воды. Кто-то видел в деле происки конкурентов. Но факт оставался фактом, и к февралю 1898 года недостача в кассе дороги составила почти девять миллионов рублей.
Летом 1899 года Мамонтов сложил полномочия в правлении. Пытался продавать имущество, чтобы расплатиться с долгами. Но времени ему не дали.
Одиннадцатого сентября 1899 года в особняк на Садовой-Спасской улице, который знала вся Москва, нагрянули с обыском.
Дом опечатали, имущество описали. Савву Ивановича арестовали и отправили в Таганскую тюрьму. Вместе с ним на скамье подсудимых оказались брат Николай и сыновья Сергей с Всеволодом.
Залог за освобождение назначили в пять миллионов - сумму, которую разоренная семья внести не могла.
Савва Иванович провел в тюрьме почти год.
Пресса сначала злорадствовала, называя процесс «мамонтовской панамой». Но по мере приближения суда тон публикаций менялся. Все больше писали о том, что Мамонтов стал жертвой интриги, что деньги он тратил не на себя, а на дело.
Работники Ярославской дороги собирали подписи: «Савва Иванович — отец второй, добрая душа, другого такого не будет».
Двадцать третьего июня 1900 года в Митрофаньевском зале Московского окружного суда началось слушание. Защищал Мамонтова сам Федор Плевако, легендарный адвокат.
«Ведь хищение и присвоение оставляют следы: или прошлое Саввы Ивановича полно безумной роскоши, или настоящее - неправедной корысти. А мы знаем, что никто не указал на это. Когда же, отыскивая присвоенное, судебная власть обратилась к осмотру имущества подсудимых, то нашла у них только одни долги...»
Суд оправдал Мамонтова.
Он вышел из зала под аплодисменты. Но радоваться было нечему. Состояние потеряно, репутация подорвана. Особняк на Садовой опечатан, абрамцевская коллекция, а это лучшие лучшие картины Репина, Серова, Васнецова, выставлена на торги.
Часть купила Третьяковская галерея, часть - Русский музей. А сам Савва Иванович остался почти ни с чем.
Шаляпин ушел в Большой театр, Владимир Теляковский, управляющий императорскими театрами, давно за ним охотился. Коровин тоже перешел на казенную службу. Частная опера, лишившись и денег, и звезд, еще протянула несколько лет под управлением Клавдии Винтер и Ипполитова-Иванова, но в 1904 году окончательно закрылась.
И Татьяна Любатович тоже ушла.
Ушла тихо, без скандала, организовав собственную труппу. В 1905 году они с Мамонтовым окончательно расстались. Не выдержала ли бедности, испугалась ли позора...кто знает. Только больше они не виделись.
Елизавета Григорьевна вернулась.
Вернулась молча, без упреков, и поселилась с мужем в маленьком доме за Бутырской заставой, куда Савва перевез из Абрамцева свою гончарную мастерскую.
Нанял десяток работников, продавал керамику, и на эти деньги и жили. По вечерам сидели вдвоем, пили чай из блестящего самовара. Лизонька вязала, Савва лепил или писал воспоминания. Редко кто приходил в гости - старые друзья как-то незаметно разошлись по своим делам.
Станиславский еще звал на репетиции в Художественный театр, приглашали на вернисажи, все-таки к мнению Мамонтова по-прежнему прислушивались. Но былого огня не было. Он предлагал проекты новых дорог, но все отклоняли, причин не объясняя. Будто кто-то наверху поставил крест.
А потом начались потери. Одна за другой, будто лавина.
В 1907 году внезапно умерла Веруша, любимая дочка. Та самая девочка с персиками, которая стала символом счастливого абрамцевского времени. Оставила троих маленьких детей. Савва Иванович два дня не мог вымолвить ни слова, только сидел в кресле и смотрел в одну точку.
Через несколько месяцев скончалась Елизавета Григорьевна. Тихая, терпеливая Лизонька, которая всю жизнь ходила в тени мужа, создавая ему тыл. Умерла так же тихо, как и жила. Савву Ивановича увезли от гроба почти силой, сильно боялись, что не выдержит сердце.
Потом умер один из сыновей. Потом шестилетний внук.
Когда грянула революция, Савву Мамонтова словно забыли. Тот, кого когда-то называли Великолепным, тот, вокруг кого кипела московская художественная жизнь, доживал век почти нищим и заброшенным. Гончарная мастерская приносила гроши. Иногда удавалось что-то продать из оставшихся вещей.
Двадцать четвертого марта 1918 года в доме у Бутырской заставы не стало Саввы Ивановича Мамонтова.
Воспаление легких свалило семидесятисемилетнего старика за несколько дней. Похоронили его в Абрамцеве, в семейном склепе. На могилу принесли всего четыре венка - в кровавой круговерти революции смерть мецената прошла почти незамеченной.
*****
Неужели правда пятнадцать лет прошло? Да нет, не пятнадцать. Целая жизнь. Жизнь, которая была похожа на яркий, щедрый праздник, такой же шумный, расточительный и искрящийся талантами. И на этом празднике Савва Иванович был хозяином, который сам горел и зажигал других.
Он не копил, не берег, не жалел ничего - ни денег, ни сил, ни себя. Тратил все на мечту. На то, чтобы в России зазвучала настоящая русская опера, чтобы художники могли творить свободно, чтобы народные промыслы не умерли.
Мечта его сбылась. Пусть не так, как он думал. Пусть дорогой ценой. Но сбылась. Мамонтовская опера дала России Шаляпина. Абрамцевский кружок воспитал Серова, Коровина, Врубеля, Нестерова. Железные дороги, за которые его называли мечтателем, стали артериями страны. Керамическая мастерская положила начало целой школе.
Только сам Савва Иванович этого уже не увидел. Ушел нищим, забытым, с разбитым сердцем. Будто расплатился за весь тот блеск и щедрость, которыми так легко сорил в счастливые годы.
«Бесполезное оказалось необходимым», — написали о нем. Но написали уже после смерти.
А сам он, наверное, до конца верил, что все еще можно исправить. Что вот-вот откроются двери Абрамцева, и снова соберутся друзья за длинным столом. И снова будет смех, и споры, и Васнецов начнет рисовать прямо на скатерти, и Шаляпин запоет своим могучим басом, и Танечка Любатович улыбнется ему через стол той самой лукавой улыбкой.
Но двери остались закрыты.
Музей-усадьба «Абрамцево» существует до сих пор. В ней сохранились та самая комната, где Серов писал «Девочку с персиками», церковь, построенная всем кружком, мастерские. По воскресеньям там бывает много посетителей. Они ходят по липовым аллеям, фотографируются у пруда, разглядывают майолику.
И почти никто не знает, какой ценой все это далось человеку, который когда-то, в далеком 1870 году, купил обветшавшую усадьбу с мечтой сделать ее живой.