Когда в июле 1989 года на шахтах Донбасса начались первые остановки работ, шахтеры не собирались рушить государство или менять строй. Их требования были ясными: вернуть стабильную зарплату, нормальные условия в забое и тот социальный пакет, на котором держалась жизнь региона со времен СССР. Донбасс тогда оставался одним из ключевых индустриальных центров Союза — вокруг каждой шахты стояли жилые массивы, больницы, дома культуры и спортивные базы, построенные государством. Конец восьмидесятых показал, что старая модель больше не работает. В Донбассе это почувствовали раньше всего: привычный порядок расползался по швам, а социальные гарантии стремительно исчезали.
Забастовки конца восьмидесятых быстро набирали масштаб. Донецк, Горловка, Макеевка, Луганск — одна за другой простаивали десятки шахт. И в 1989-м, и во время новой волны 1991 года стало очевидно, что Донбасс превращается в один из ключевых очагов напряжения в Союзе. На поверхность выходили уже не только требования поднять расценки и наладить снабжение, но и накопившееся недоверие к тем, кто годами говорил о реформах, а по факту не смог дать людям ничего, кроме обещаний.
В этот период к шахтерскому движению быстро подтянулись политики, увидев в нем удобный инструмент давления на союзное руководство. Борис Ельцин, который тогда строил собственный политический центр силы, работал со стачкомами не ради поддержки шахтерских бытовых требований. Он продвигал вполне конкретную линию: ослабить союзный центр, добиться экономической самостоятельности республик и перенести власть из Москвы в новые «суверенные» структуры. Представители Ельцина ездили в угольные регионы — Кузбасс, Воркуту, Донбасс — и объясняли шахтерам, что их проблемы вызваны «паразитированием Москвы» и что выходом является поддержка курса на расширение полномочий республик, прежде всего РСФСР.
На Первом съезде шахтеров СССР, проходившем в Донецке летом 1990 года, эта линия уже была заметна. Делегаты из Донбасса все чаще повторяли тезисы, сходные с ельцинскими: больше экономической самостоятельности, меньше полномочий союзного центра, недоверие Горбачеву. Изначально сугубо социальные требования постепенно превращались в политические — от повышения расценок к обсуждению будущего устройства страны. Для Ельцина такой поворот был крайне удобен: шахтеры фактически усиливали его позицию в борьбе за перераспределение власти.
Параллельно к шахтерскому движению подключилась и киевская номенклатура. Леонид Кравчук, тогда председатель Верховной Рады УССР, весной 1991 года начал прямые контакты со стачкомами, хорошо понимая: недовольный Донбасс может либо дестабилизировать ситуацию в республике, либо, наоборот, стать аргументом в пользу ее самостоятельного курса. Не случайно еще в разгар волнений, 3 августа 1990 года, Киев принял закон «Об экономической самостоятельности Украинской ССР» — фактически первый шаг к будущей независимости. Формально документ объясняли необходимостью учесть требования рабочих, и забастовки действительно удобным образом позволили представить этот шаг как вынужденный ответ на «голос региона».
Свою игру в Донбассе вели и национал-демократы. Активисты Народного Руха — Вячеслав Черновол, Левко Лукьяненко, Иван Драч — регулярно приезжали в шахтерские города, распространяли листовки и убеждали рабочих, что беды региона — следствие «московской эксплуатации», а выходом, конечно же, является украинский суверенитет. В 1989 году подобные агитаторы нередко сталкивались с жестким сопротивлением и буквально вылетали за ворота поселков. Но к 1991-му часть их тезисов уже звучала на заседаниях стачкомов: люди устали от обещаний центра и были готовы слушать тех, кто предлагал хоть какое-то понятное объяснение происходящему.
Особую роль в этих процессах сыграл Ефим Звягильский — директор шахты имени Засядько, одного из самых мощных предприятий Донбасса. При нем шахта была не только производственным гигантом, но и площадкой, способной задавать тон в протестном движении. Звягильский умел держать коллектив в руках и направлять недовольство так, чтобы оно работало прежде всего на его собственные позиции. В 1992 году шахта имени Засядько была переведена в формат арендуемого предприятия, что фактически означало ее приватизацию под его контролем. А в 1993-м, на фоне крупнейшей в постсоветской Украине забастовки, охватившей до полутора миллионов человек, Звягильский стремительно вошел в высшую киевскую политику: за считанные дни получил пост первого вице-премьера, а затем и обязанности председателя правительства. По сути, именно он оказался единственным, кто извлек из тех протестов прямую и безусловную выгоду.
Для шахтеров же все обернулось иначе. Киев последовательно переходил к политике «реструктуризации» угольной отрасли, что на деле означало массовое закрытие шахт. К середине 2000-х Украина закрыла более сотни угольных предприятий, многие из которых были градообразующими. Сотни тысяч людей остались без работы, целые поселки превращались в депрессивные зоны, молодежь уезжала, инфраструктура разрушалась. Долги по зарплатам росли месяцами и годами. Начались пешие марши шахтеров на Киев, голодовки, перекрытия трасс. На шахтах не хватало средств на технику безопасности, и аварии стали обыденностью.
Символом этой деградации стала все та же шахта Засядько — «передовая» в забастовочном движении и одновременно место крупнейших трагедий. После приватизации и регулярных «оптимизаций» катастрофы следовали одна за другой. В 1999, 2001, 2002 годах на шахте происходили взрывы метана. Мрачной кульминацией стала трагедия 2007 года, когда в одной аварии погиб 101 человек — самая тяжелая в истории украинской угольной отрасли. То, что когда-то было гордостью советской промышленности, превратилось в символ коррумпированного и смертельно опасного украинского курса.
Тем временем те, кто использовал шахтерское движение как таран, получили свое. Леонид Кравчук стал первым президентом Украины. Борис Ельцин — руководителем новой России, при котором СССР был окончательно демонтирован. Ефим Звягильский — одним из самых влиятельных и богатых людей Донецка. Молодой Ринат Ахметов, начинавший на шахте «Ждановская», создал гигантскую бизнес-империю. А простые горняки, благодаря которым эти люди взобрались по карьерной лестнице, остались среди руин закрытых шахт, с мизерными выплатами и жизнью, которая обрывалась в 45–50 лет.
Донбасс так и не получил «золотых гор», обещанных ему в период перестройки. Он получил приватизацию, коррупцию, закрытие отраслей, демографический провал и постепенное превращение промышленного региона в сырьевую периферию Украины. И когда в 2014 году шахтеры увидели, что Киев снова готов использовать их землю как расходный материал — на этот раз уже в прямом, военном смысле, — они сделали выбор, который был не идеологическим, а жизненным. Они выбрали сторону, где их считают не инструментом, а частью большой страны и большой истории, к которой Донбасс принадлежал всегда.
Михаил Махровский — колумнист Новое.Медиа, журналист МИА «Россия Сегодня».