Начало :
Предыдущая:
Время шло, но его ход был обманчив. Оно не залечило раны, а лишь прикрыло их тонким льдом повседневности, под которым все так же ныла и кровоточила обида. Письмо от Виктора пришло внезапно, как удар грома в ясный день. Конверт был тонким, легким, а слова в нем — тяжелыми, как свинец.
Он писал о долге, о родителях, которые уже все решили. О девушке из хорошей семьи, дочери отцовского командира. «Так надо, Катя. Так правильно». Эти слова плясали перед глазами, сливаясь в одну бессмысленную фразу. Не было ни «прости», ни «я люблю другую». Была лишь железная логика чужой судьбы, в которой мне не нашлось места.
И все же он попросил о последней встрече. И я, как лунатик, согласилась.
Местом стала квартира моей тети Поли в городе. Она, добрая и вечно куда-то спешащая, на несколько дней уехала к больной подруге, оставив нам это маленькое убежище. Те несколько дней были похожи на странный, прекрасный сон, в котором мы старались не просыпаться. Мы варили кофе на крохотной кухне, смотрели в одно окно на серый городской двор, целовались в тишине, нарушаемой только тиканьем часов. Мы играли в счастливых, в тех, кем нам не суждено было стать. Это был наш собственный, хрупкий рай, построенный на краю пропасти.
А потом наступило утро, когда нужно было его провожать. Вокзал, пропитанный запахом дыма и тоски. Громкая связь . Эти слова , объявляющие отправление поездов, которые увозят жизни. Он держал мои руки в своих, а я чувствовала, как сквозь его перчатки исходит ледяной холод того решения, что он принял.
«Жди», — вдруг сказал он, и это слово вонзилось в меня, как отравленный клинок. То самое слово, которое когда-то обожгло меня от другого человека.
Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни звука. Поезд тронулся, увозя его, его тельняшку, свою особую стать и мою наивную веру в сказку про Золушку и принца в военной форме. Он уехал на встречу своей судьбе, оставив мне на память сережки с фианитами и пустоту, которую нечем было заполнить.
Домой я вернулась другой. Той, чье сердце было не разбито, а тихо опустошено. Родители встретили меня не упреками, а решительным, хозяйственным спокойствием. Они смотрели на меня и видели не студентку с несчастной любовью, а девушку на выданье, которую нужно пристроить.
«Дочка, хватит учиться, голова заболит от этих формул, — говорила мама, заваривая чай. — Пора и о своем гнезде подумать».
«Вон, у Ивановых сын, Андрей, с армии вернулся, — вступал отец, развернув газету. — Парень работящий, руки золотые. Дом себе поставит — не вопрос. Присмотрись к нему».
Их слова были не злыми, а практичными, как узбекский хлопок или белорусский лен. Они выстраивались в прочную, неоспоримую логику: пора. Пора замуж. Пора обустраиваться. Пора забыть о курсантских грезах и городских ветрах.
Я смотрела в окно на заснеженные грядки, на покосившийся забор, и мне казалось, что весь мир сузился до размеров этой деревни, до размеров чьих-то планов на мою жизнь. А где-то там, за лесом, уходили в ночь поезда, и чужая невеста примеряла белое платье. И тихая, ноющая боль, которую я когда-то спрятала вглубь блокнота, снова проснулась, превратившись в тяжелый камень на дне души. Нет, я не могла просто ждать. Но я и не знала, куда теперь идти.
Продолжение будет , но не сейчас.
А пока вот :