– Алло, дочка? Это я... Нет, все так же. Лежит, храпит. Говорил, что в гараж идет, а сам бухло в подвале прятал. Оля, у меня сердце шалит, колет что-то... Да не надо, не приезжай, сама справлюсь. Ты с работы не отпрашивайся. Как-нибудь проживем.
Валентина Семеновна положила трубку и потерла левую сторону груди. Привычка такая появилась в последние месяцы, когда становилось тяжело дышать. Врач в поликлинике сказала, что это возраст и нервы, выписала валерьянку. Пей, говорит, по двадцать капель три раза в день. Только где их пить, эти капли, когда из дома в семь утра на работу бежишь, а возвращаешься в девятом часу вечера? В универсаме «Рассвет» смены длинные, народу много, все покупают, все спешат. А ты улыбайся, пробивай товар, говори «спасибо за покупку».
Раньше, до пенсии, работала на кондитерской фабрике «Сладость». Тридцать пять лет отдала, на конвейере стояла, конфеты упаковывала. Руки помнят те движения до сих пор, машинально сложатся, когда не думаешь. А потом пенсию назначили, смешную такую, на которую и не проживешь толком. Вот и пришлось в кассиры идти. Семь тысяч в месяц, зато хоть что-то. Николай Петрович после сокращения с мебельной фабрики «Уют» работу искал сначала. Пять лет уже прошло, как сократили. Искал месяца три, потом махнул рукой. Сказал, что везде молодых берут, а ему уже шестьдесят два. Какой из него работник?
Вот тогда и начал пить по-настоящему. До этого, конечно, выпивал, как все мужики. По праздникам, с друзьями в гараже. Но это было нормально, в меру. А после сокращения пошло по-другому. Сначала неделями запои, потом они становились длиннее, а промежутки короче. Теперь вот уже пятый день лежит, не встает почти. Бутылки пустые в ванной стоят, по углам расставлены. Она их выносить устала. Вынесет, он новые принесет.
Валентина подошла к окну, отодвинула занавеску. Серый ноябрьский день, слякоть на улице, ветер холодный. Скоро зима, а в квартире батареи еле теплые. Надо бы управляющую компанию вызвать, пусть проверят. Только когда? В выходной, что ли? А в выходной надо продукты закупить, белье постирать, полы помыть. Дома вон какой бардак развелся. В раковине посуда немытая с позавчера, на плите кастрюля с остывшим супом. Она варила, думала, муж поест. Не стал. Водка сытнее для него.
– Валя! – раздалось из спальни. – Валя, иди сюда!
Голос хриплый, требовательный. Валентина вздохнула и пошла. Николай Петрович лежал на кровати, не раздетый, в помятой рубашке. Лицо опухшее, глаза красные. Пахло от него так, что хоть форточку распахивай.
– Чего тебе? – спросила она устало.
– Дай денег, – сказал он, не глядя на нее. – Триста рублей.
– На что тебе деньги?
– Не твое дело. Дай, говорю!
– Коля, у нас за квартиру платить надо. Уже задолженность. И продукты покупать надо. На что мы жить-то будем?
Он резко сел на кровати, и она увидела в его глазах ту злость, которая появлялась всегда в такие дни. Жизнь с алкоголиком научила ее распознавать эти моменты. Сейчас он начнет кричать, может, и ударить. Хотя раньше руку не поднимал никогда. Это все последний год, новое.
– Я тебе сказал, дай денег! – он встал, качнулся, но устоял на ногах. – Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я хочу так жить?
– Я не знаю, чего ты хочешь, – тихо ответила Валентина. – Но денег не дам. Мне их трудом достаются.
– Трудом! – он засмеялся горько. – А я, значит, не работал? Тридцать лет на фабрике вкалывал, мебель делал! Золотые руки были, все говорили! А теперь никому не нужен! Старый стал!
Она молчала. Этот разговор повторялся уже сотни раз. Николай жалел себя, обвинял весь мир, но ничего не менял. Проблемы в семье нарастали как снежный ком, а он топил их в водке. Она устала спорить, устала доказывать, что жизнь можно изменить. Что он еще может что-то сделать, найти работу, пусть простую, перестать пить. Обещал ведь столько раз! Плакал, клялся, просил прощения. Потом неделя трезвости, и снова по новой.
– Давай я тебе супу налью, – предложила она. – Поешь, полегче будет.
– Не надо мне твоего супа! – рявкнул он. – Денег давай!
В груди у Валентины кольнуло сильнее обычного. Она прижала ладонь к сердцу, поморщилась. Дышать стало трудно, будто кто-то положил на грудь тяжелый камень. Надо присесть, подумала она. Надо воды попить.
– Тебе плохо? – спросил Николай, и в голосе мелькнуло что-то похожее на беспокойство.
– Пройдет, – отмахнулась она. – На погоду, наверное.
Он смотрел на нее несколько секунд, потом отвернулся и снова лег на кровать. Валентина вышла из спальни, держась за стенку. В прихожей на полу действительно был грязный след от его сапог. Она собиралась вымыть, но все руки не доходили. Недоделанная полка висела криво, Николай начал ее мастерить еще летом, когда был трезвый период. Потом забыл, бросил.
В кухне Валентина налила себе воды, выпила медленно, маленькими глотками. Боль в груди не утихала, даже усиливалась. Может, правда к врачу съездить? Но когда? Завтра смена, послезавтра тоже. А участковый врач принимает только до обеда. Не отпросишься с работы, директор строгий. Рассказ о жизни современной женщины, подумала она горько. Работаешь до упаду, дома проблемы, а отдохнуть некогда. Женская доля такая, видно.
Телефон зазвонил снова. На экране высветилось имя Оли. Валентина нажала на кнопку.
– Ма, ты как? – голос дочери был встревоженный. – Я тут подумала, может, правда приехать? У меня в пятницу выходной, могу завтра вечером поездом.
– Оленька, не надо, – Валентина постаралась говорить бодро, хотя дышать становилось все труднее. – У тебя работа, семья. Не переживай, все нормально.
– Мам, ты же сама сказала, что сердце болит. Это нельзя так оставлять! Папа совсем не помогает?
Что тут скажешь? Что отец ее пятый день в запое лежит? Что он денег требует на водку? Ольга и так все знает, устала от этого. Приезжала полгода назад, пыталась с Николаем говорить. Он обещал завязать, клялся. Две недели продержался, потом снова сорвался. После того разговора дочь как-то отстранилась, звонить стала реже. Обижается на отца, это понятно. И на мать, наверное, тоже. Зачем, мол, терпишь? Зачем с ним живешь?
– Папа... справится, – солгала Валентина. – Не волнуйся. У меня, правда, на погоду сердечко пошаливает. Валерьянку пью.
– Мам, валерьянка тут не поможет! Надо кардиограмму сделать, к кардиологу сходить!
– Схожу, обязательно, – пообещала Валентина. – Ты давай, не переживай. Как Мишенька, внучок мой любимый?
Ольга вздохнула на том конце провода. Она понимала, что мать переводит тему, но спорить не стала. Рассказала про сына, про школу, про мужа. Валентина слушала, и на душе становилось теплее. Вот ради чего живешь. Ради дочери, ради внука. Ради того, чтобы знать, что где-то там, в другом городе, есть нормальная жизнь, без пьяного мужа и постоянного страха.
Они попрощались, и Валентина снова осталась одна на кухне. За стеной послышался храп Николая. Уснул, значит. Она посмотрела на часы. Половина седьмого вечера. Надо ужинать, но есть не хотелось совсем. Грудь сдавливало все сильнее, холодный пот выступил на лбу. Может, прилечь? Валентина медленно пошла в комнату, где стоял старый диван. В спальню не хотелось, там муж. Села на диван, потом осторожно легла на спину. Дышать стало чуть легче.
На стене висели фотографии в рамках. Черно-белые, старые. Вот их свадьба, ей двадцать два, ему двадцать шесть. Молодые, красивые, счастливые. Николай в костюме, она в белом платье, которое сама шила. Помнит, как он нес ее на руках через порог этой самой квартиры, однокомнатной тогда еще. Как обещал, что будет беречь, любить, заботиться. И ведь берег же! Двадцать лет нормально жили. Он работал, она работала. Родилась Оля, потом съехали в двухкомнатную. Жили не богато, но достойно. Николай мастерил что-то по вечерам, она вязала, дочку уроки делать усаживала.
А потом что-то сломалось. Сначала он стал раздражительным, нервным. Потом начались запои. Валентина понимала, что алкоголизм мужа, это болезнь. Читала об этом, пыталась уговорить лечиться. Он отказывался. Говорил, что сам справится, что не алкоголик он, просто трудный период. Пять лет прошло, а период все не кончается.
Боль в груди стала невыносимой. Валентина застонала, схватилась за сердце. Что это? Неужели инфаркт у женщины может быть? Она всегда думала, что это мужская болезнь. Хотя врач в поликлинике говорила, что у женщин за пятьдесят риск большой. Особенно если стресс постоянный. А у нее стресса хватает. Семейная драма длится уже не первый год.
– Коля! – позвала она слабо. – Коля, мне плохо!
Ответа не было. Только храп за стеной. Валентина попыталась встать, но ноги не слушались. Комната поплыла перед глазами, в ушах зашумело. Телефон остался на кухонном столе, надо дотянуться. Она сползла с дивана на пол, поползла к двери. Каждое движение давалось с огромным трудом. Боль жгла грудь, распространялась на левую руку, на шею. Дышать почти не могла, только короткими вздохами. Страх накрыл с головой. Страх смерти, острый и реальный. Сейчас умрет, здесь, на полу, в грязной прихожей, где след от Колиных сапог. А он даже не услышит, будет спать, пьяный.
Слезы катились по щекам, но Валентина ползла дальше. Дотянулась до кухни, схватилась за ножку стола, подтянулась. Телефон был рядом, на краю столешницы. Она дотянулась дрожащей рукой, сбросила его на пол. Экран светился. Пальцы почти не слушались, но она нажала на кнопку вызова скорой помощи. Номер знала наизусть, еще со старых времен.
– Скорая помощь, слушаю, – ответил голос в трубке.
– Помогите, – прохрипела Валентина. – Сердце... не могу дышать... инфаркт, кажется...
– Адрес назовите, – голос был спокойный, профессиональный.
Она назвала адрес, этаж, квартиру. Объяснила, что одна, муж не может помочь. Сказала, что дверь откроет, если сможет доползти. Диспетчер велел лежать спокойно, не двигаться, скорая едет. Валентина положила трубку и осталась лежать на холодном линолеуме. Как жить с больным мужем, думала она сквозь пелену боли. Столько лет терпела, надеялась, что изменится. А он не изменился. И сейчас, когда ей хуже всего, он спит, даже не знает, что происходит.
Время тянулось бесконечно долго. Валентина лежала и смотрела в потолок. Почему-то вспомнилась паутина в углу прихожей, которую давно собиралась убрать. Вспомнились немытая кастрюля на плите, занавески, которые хотела постирать. Смешно, подумала. Умираю, а думаю о тряпках и посуде. Не о главном. А что главное? Дочь, внук. Хорошо, что Оля далеко, не видит этого кошмара. Хорошо, что у нее нормальная жизнь, муж непьющий, работа хорошая.
Наконец в подъезде послышались шаги, голоса. Валентина попыталась крикнуть, но голоса не было. Дверь в квартиру была не заперта, она специально не закрывала на замок после того, как Николай пришел с очередной бутылкой. Медики вошли, двое мужчин в зеленых костюмах. Склонились над ней, проверили пульс, давление. Один достал аппарат, начал делать кардиограмму прямо на полу.
– Инфаркт миокарда, – сказал он коллеге. – Острый. Везем в реанимацию.
Они быстро, но аккуратно переложили ее на носилки. Валентина застонала от боли. Один из медиков поставил укол, сказал, что сейчас полегчает. Действительно, боль немного притупилась, стало легче дышать. Ее вынесли из квартиры, понесли по лестнице вниз. На площадке третьего этажа стояла соседка, Мария Ивановна.
– Валечка! Господи, что случилось? – она всплеснула руками.
– Сердце, – тихо ответил один из медиков. – Позвоните ее родным, пожалуйста.
– Оля, – прошептала Валентина. – Дочка... позвоните...
– Позвоню, не волнуйся, – заверила Мария Ивановна, и на глазах у нее блестели слезы. – Держись, милая.
В машине скорой помощи было тихо, только ровно гудел мотор. Валентина лежала, смотрела в белый потолок салона. Медик сидел рядом, проверял пульс, записывал что-то. Она хотела спросить, выживет ли, но не решилась. А вдруг скажет правду? Не хотелось слышать, что все плохо. Хотелось надеяться.
В больнице ее сразу увезли в реанимацию. Врачи суетились, кололи уколы, подключали какие-то приборы. Валентина проваливалась в забытье, потом снова всплывала. Слышала обрывки разговоров: «давление падает», «готовьте к операции», «родственники есть?». Потом наступила темнота.
Очнулась она уже в палате. Белые стены, белая постель, запах лекарств. Тихо. Рядом, на стуле у кровати, сидела Ольга. Лицо бледное, глаза красные от слез. Увидела, что мать открыла глаза, и схватила ее за руку.
– Мам! Ты очнулась! Слава богу!
– Оля... ты приехала... – Валентина попыталась улыбнуться, но вышло больше похоже на гримасу.
– Конечно, приехала. Мне Мария Ивановна позвонила, я сразу на поезд. Мам, как ты могла не говорить, что так плохо?!
– Не хотела волновать...
– Волновать! – Ольга всхлипнула. – Ты чуть не умерла! Врачи говорят, повезло, что скорую быстро вызвала. Еще немного, и было бы поздно.
Валентина молчала. Ей было трудно говорить, да и что тут скажешь? Что всю жизнь прожила как на вулкане, никогда не знала, что будет завтра? Что устала так, что иногда думала, лучше бы все закончилось? Но потом вспоминала Олю, внука, и понимала, что надо держаться. Ради них.
– Где... отец? – спросила она тихо.
Ольга отвернулась. На лице читалось столько всего: злость, обида, разочарование.
– Дома. Протрезвел, когда соседка ему все рассказала. Пришел сюда, плакал, просил прощения. Я его не пустила. Сказала, что тебе сейчас нельзя нервничать.
– Он звонил?
– Звонил. Я не беру трубку. Мам, ты понимаешь, что он даже не помог тебе? Ты одна до телефона ползла! Он даже не проснулся!
– Оля, он болен...
– Болен! – дочь вскочила со стула, прошлась по палате. – Мама, я не понимаю тебя! Сколько можно терпеть?! Он пьет, он тебя не ценит, он довел до инфаркта! А ты его защищаешь!
– Я не защищаю, – устало сказала Валентина. – Просто... мы прожили вместе тридцать шесть лет. Это не вычеркнешь.
– Можно вычеркнуть последние пять лет кошмара! Мам, врачи сказали, если ты будешь жить в таком же стрессе, второй инфаркт может случиться. И тогда уже не спасут. Ты это понимаешь?!
Валентина кивнула. Понимала. Лежала ночью в реанимации, когда боль отпустила немного, и думала об этом. О том, что надо что-то менять. Но как? Куда идти, к кому? Продавать квартиру, делить? Жить одной на свою нищенскую пенсию и зарплату кассира? А Николай куда денется? Спиться окончательно?
Дверь палаты приоткрылась, и в щель просунулась голова Николая Петровича. Валентина вздрогнула. Он выглядел ужасно. Похудевший, постаревший, с глазами полными отчаяния. Оля резко развернулась.
– Я же сказала, не приходи! – прошипела она.
– Оля, пожалуйста, – голос у Николая дрожал. – Мне надо... я должен...
– Ты ничего не должен! Ты свой долг не выполнил тогда, когда надо было!
– Доченька, я... я не знал... я не понял...
– Не понял?! Жена на полу лежит, а ты не понял?! Ты был пьяный в стельку, вот что!
Валентина слушала их перепалку и чувствовала, как внутри нарастает усталость. Такая глубокая, что хотелось закрыть глаза и забыться. Не слышать криков, не видеть этих лиц. Не думать о том, как жить дальше.
– Оля, пусть войдет, – сказала она тихо.
– Мама!
– Пусть, – повторила Валентина тверже. – Мне надо с ним поговорить.
Дочь посмотрела на нее долгим взглядом, потом кивнула. Вышла из палаты, бросив на отца презрительный взгляд. Николай вошел, закрыл за собой дверь. Стоял у порога, не решаясь подойти ближе. Валентина смотрела на него и видела не того сильного, красивого мужчину, за которого выходила замуж. Видела сломанного, опустившегося человека, который сам не понимает, как дошел до этого.
– Валя, – начал он, и голос сорвался. – Я... прости меня. Я не хотел... Я...
– Сядь, – кивнула она на стул.
Он сел, опустил голову. Руки дрожали. Она знала, что сейчас он трезвый, но ломка, наверное, началась. Хочется выпить, а нельзя. Боится, что дочь прогонит, что жена не простит.
– Коля, врачи сказали, что второй раз я могу не вытянуть, – сказала Валентина медленно, выговаривая каждое слово. – Мне нельзя нервничать. Мне нельзя жить в постоянном страхе.
– Я брошу! – он поднял на нее глаза, полные слез. – Клянусь, я брошу пить! Я закодируюсь, в клинику лягу! Что хочешь!
– Ты это уже говорил.
– Но теперь я правда! Валюша, я чуть тебя не потерял! Понимаешь?! Я лежал, спал пьяный, а ты умирала! Я этого себе никогда не прощу!
– А я тебе прощу? – спросила она тихо.
Он замер. В палате повисла тишина. За окном шумела осенняя непогода, ветер бился в стекло. Валентина лежала и смотрела в белый потолок. Почему-то вспомнился тот день, когда Николай сделал ей предложение. Они гуляли в парке, была весна, цвели яблони. Он встал на одно колено, достал кольцо и сказал: «Будь моей женой. Я обещаю сделать тебя счастливой». И ведь делал, много лет делал. Пока что-то не сломалось внутри него.
– Валя, скажи, что мне делать? – прошептал Николай. – Я все сделаю. Все, что скажешь.
Она повернула голову, посмотрела на него. На этого постаревшего, несчастного мужчину, который когда-то был ее любовью, ее опорой, отцом ее ребенка.
– Я не знаю, – честно ответила она. – Я правда не знаю, Коля.
Он сидел, сжав руки в кулаки. Валентина видела, как напряжены его плечи, как дергается желвак на скуле. Он хотел что-то сказать, но молчал. Что тут скажешь? Извинения уже не работают, обещания не верятся. Остается только время. Время покажет, сможет ли он действительно измениться. Или это снова будут пустые слова, за которыми последует очередной запой.
– Выпишут, я за тобой приду, – сказал он наконец. – Домой заберу. Буду ухаживать, помогать. Буду готовить, убираться. Все, что надо.
– Домой? – переспросила Валентина.
– Да. К нам домой. В нашу квартиру.
Она молчала. Смотрела на него и думала о том, где же он теперь, их дом? Тот, в который они когда-то въехали молодыми и счастливыми? Тот, где родилась и выросла Оля? Тот, где на стенах висят фотографии из прошлого, где каждый угол хранит воспоминания? Этот дом куда-то исчез. Растворился в дыму сигарет, в запахе перегара, в пустых обещаниях и бесконечных ссорах.
Дверь снова приоткрылась, вошла Ольга. Посмотрела на них обоих.
– Папа, выйди, пожалуйста. Маме надо отдыхать.
Николай поднялся, кивнул. Подошел к кровати, протянул руку, хотел погладить Валентину по голове, но не решился. Опустил руку, развернулся и вышел. Валентина проводила его взглядом. Дочь села обратно на стул, взяла мать за руку.
– Мам, не слушай его. Он снова наобещает и снова сорвется. Так всегда.
– Я знаю, – кивнула Валентина.
– Тогда зачем ты его слушаешь?
– Потому что... – она замолчала, подбирая слова. – Потому что тридцать шесть лет, Оленька. Это не просто цифра. Это целая жизнь.
– Мама, но эта жизнь тебя убивает! Буквально! Ты лежишь в реанимации после инфаркта!
– Понимаю. Но он же не всегда таким был. Ты помнишь, каким был твой отец, когда ты маленькая?
Ольга замолчала, отвела взгляд. Конечно, помнила. Помнила, как папа катал ее на плечах, как делал ей кукольный домик своими руками, как учил кататься на велосипеде. Помнила семейные поездки на дачу, шашлыки по выходным, его смех. Все это было. Но было так давно, что иногда казалось, будто это другой человек, из другой жизни.
– Помню, – тихо сказала она. – Но тот папа умер пять лет назад, когда начал пить. Сейчас это другой человек.
– Может быть, – Валентина устало прикрыла глаза. – А может, тот папа где-то внутри остался. Просто не может выбраться.
– И ты будешь ждать, пока он выберется? Рискуя своей жизнью?
Валентина не ответила. У нее не было ответа. Она и сама не знала, что будет делать, когда выпишут из больницы. Вернется домой, к мужу? Или попросит Олю помочь найти какое-то другое жилье? Но на что? На свои гроши? И что тогда будет с Николаем? Совсем спьется? Или, наоборот, это станет для него тем самым толчком, который заставит измениться?
Следующие дни в больнице прошли в странном тумане. Приходили врачи, делали обследования, говорили о терапии, о реабилитации. Кардиолог, пожилая женщина с усталыми глазами, села рядом с кроватью и говорила серьезно:
– Валентина Семеновна, вам повезло. Инфаркт был обширный, но мы успели. Теперь главное, соблюдать все рекомендации. Никаких стрессов, понимаете? Ваше сердце больше не выдержит.
– Понимаю, – кивнула Валентина.
– У вас дома есть кто-то, кто может помочь? – спросила врач, и в ее взгляде было понимание. Она, видимо, повидала за свою практику много женщин, измученных жизнью.
– Дочь приехала.
– А муж?
Валентина промолчала, и этого молчания было достаточно. Врач вздохнула.
– Если в доме нездоровая атмосфера, подумайте о переменах. Я понимаю, это непросто. Но вопрос стоит так: ваша жизнь или привычка. Выбирайте.
Выбирайте. Легко сказать. Как выбрать между тридцатью шестью годами совместной жизни и собственным здоровьем? Как вычеркнуть человека, с которым прожила больше половины жизни? С которым делила и радости, и горе? Который отец ее ребенка, дедушка внука?
Николай приходил каждый день. Ольга пускала его ненадолго, минут на двадцать, и стояла в коридоре, караулила. Он приносил цветы, яблоки, сидел на стуле и говорил. Рассказывал, что дома навел порядок, помыл полы, перестирал белье. Что записался на прием к наркологу, хочет кодироваться. Что нашел объявление о работе сторожем в школе, хочет пойти, попробовать. Валентина слушала и не знала, верить или нет. Сколько раз он обещал, сколько раз она верила?
– Вал, я понимаю, что ты не веришь, – сказал он в один из визитов. – Но я правда хочу измениться. Я испугался. Когда Маша Ивановна меня растолкала, сказала, что тебя увезла скорая, я... я как будто проснулся. Понял, что теряю самое главное.
– Самое главное ты уже потерял, – тихо ответила Валентина. – Мое доверие.
Он молчал, опустив голову. Потом спросил:
– Можно его вернуть?
– Не знаю. Может быть. Если ты действительно изменишься. Не на неделю, не на месяц. Навсегда.
– Я постараюсь. Валюш, я клянусь.
– Не надо клясться, – устало сказала она. – Надо просто делать.
Ольга уехала через пять дней. Ей надо было на работу, муж звонил, говорил, что Мишенька скучает по маме. Валентина отпустила ее спокойно, хотя на душе стало тоскливо. Дочь обняла ее крепко, долго не отпускала.
– Мам, если что, звони сразу. Я приеду. И подумай хорошенько о том, что сказала врач. Пожалуйста.
– Подумаю, – пообещала Валентина.
Еще через три дня ее выписали. Дали кучу бумаг с рекомендациями, рецепты на лекарства, направление к кардиологу на прием через неделю. Николай приехал за ней на такси. Помог одеться, взял ее сумку, поддерживал под руку до машины. Вел себя очень аккуратно, осторожно, будто боялся, что она сломается.
Дома действительно было чисто. Полы вымыты, посуда убрана, белье свежее на кровати. Пахло чистотой, а не перегаром. Валентина прошла по квартире, и ей стало немного легче. Может, правда что-то изменится?
Первые дни были странными. Николай ухаживал за ней, готовил еду, приносил таблетки по расписанию. Был трезв, спокоен, даже пытался шутить. Валентина осторожно радовалась, но не позволяла себе поверить до конца. Помнила, как уже было. Трезвые периоды, надежда, а потом срыв и все заново.
Через неделю Николай действительно сходил к наркологу. Пришел домой с бумагой, на которой была назначена дата кодирования. Показал Валентине.
– Видишь? Через три дня. Я сделаю это.
– Хорошо, – кивнула она. – Я пойду с тобой.
– Не надо, ты еще слабая.
– Пойду, – повторила она тверже. – Хочу своими глазами увидеть.
Он не спорил. В назначенный день они вместе поехали в наркологический диспансер. Серое здание на окраине, облупленные стены, очередь из таких же, как Николай, измученных людей. Валентина сидела в коридоре на жесткой скамейке и ждала. Он был внутри почти час. Когда вышел, лицо было бледное, но решительное.
– Сделал, – сказал он коротко. – На год закодировался.
– Хорошо, – Валентина поднялась, взяла его под руку. – Пойдем домой.
Дома он лег на диван, жаловался, что голова болит, тошнит. Она сидела рядом, гладила по руке. Может, теперь действительно все будет по-другому? Может, инфаркт, эта страшная катастрофа, станет для них обоих новым началом?
Прошел месяц. Николай держался. Ходил на работу сторожем в школу, приходил домой усталый, но трезвый. Получил первую зарплату, небольшую, всего восемь тысяч, но принес домой и положил перед Валентиной на стол с гордостью.
– Вот. На хозяйство.
Она взяла деньги, и на глаза навернулись слезы. Сколько лет прошло с тех пор, как он последний раз принес зарплату домой? Пять? Больше?
– Спасибо, – сказала она тихо.
Жизнь потихоньку налаживалась. Валентина вернулась на работу в универсам, но теперь работала на полставки, по согласованию с директором. Врач запретил перегрузки. Николай забирал ее после смены, они вместе ходили в магазин, готовили ужин. По вечерам смотрели телевизор, иногда разговаривали. О прошлом не вспоминали. Будто этих пяти страшных лет не было.
Но Валентина все равно не могла расслабиться полностью. Внутри сидел страх. Что если сорвется? Что если кодировка не поможет? Она просыпалась ночами, прислушивалась к его дыханию, проверяла, не пахнет ли алкоголем. Вздрагивала, когда он приходил с работы позже обычного. Все время была начеку.
Ольга звонила каждый день, спрашивала, как дела. Валентина говорила, что все хорошо, папа держится, работает. Дочь слушала и молчала. В ее молчании читалось недоверие.
– Мам, я рада, что сейчас все нормально, – сказала она как-то. – Но ты помни: если что-то пойдет не так, ты мне сразу звонишь. Слышишь?
– Слышу, доченька.
Прошло еще два месяца. Николай продолжал работать, не пил. Валентина стала замечать, что страх внутри понемногу отступает. Может, правда все изменилось? Может, он действительно смог? Они даже съездили на выходных в парк, где когда-то гуляли молодыми. Сидели на скамейке, кормили голубей. Николай взял ее за руку, и она не отдернула. Сидели так, молча, и Валентина думала о том, что, может быть, есть еще шанс. Что не все потеряно.
Но однажды вечером он пришел с работы мрачный. Сел за стол, опустил голову на руки. Валентина насторожилась.
– Что случилось?
– Уволили, – глухо ответил он. – Школа переходит на новую охранную систему, сторожа не нужны.
– Ну и что? – она подошла, положила руку ему на плечо. – Найдешь другую работу. Ты же справлялся.
– Мне шестьдесят два, Валя. Кому я нужен?
– Нужен. Мне нужен. Трезвый, нормальный. Работа найдется, не переживай.
Он поднял на нее глаза, и в них она увидела отчаяние. То самое, которое пять лет назад привело его к бутылке. Страх кольнул в сердце. Только не снова. Пожалуйста, только не снова.
– Коля, ты же закодирован, – напомнила она. – Не можешь пить. Даже если захочешь.
– Знаю, – кивнул он. – Я и не собираюсь. Просто... устал. Разрешишь просто устать?
Она обняла его, прижала к себе. Они стояли так на кухне, под тусклым светом старой лампы. Два пожилых, измученных человека, которые пытались склеить что-то давно разбитое.
Прошло еще несколько дней. Николай искал работу, но безуспешно. Ходил мрачный, замкнутый. Валентина видела, как он нервничает, как сжимает кулаки, когда думает, что она не смотрит. Боялась. Боялась, что он сорвется. Что найдет способ обойти кодировку. Таблетки какие-нибудь, капельницы. Слышала, что алкоголики, когда очень хотят, находят способы.
Но он держался. И это давало надежду. Может, правда изменился? Может, научился справляться по-другому?
Однажды вечером, когда они сидели за ужином, Николай вдруг заговорил:
– Вал, а помнишь, как мы с тобой на море ездили? Тебе еще двадцать пять было.
Валентина подняла глаза от тарелки. Конечно, помнила. Краснодарский край, дикий пляж, палатка. Они тогда совсем денег не было, но так хотелось на юг. Неделю жили в палатке, купались, загорали, ели консервы.
– Помню, – улыбнулась она. – Хорошо тогда было.
– Давай еще раз съездим? – предложил он. – Летом. Я к тому времени работу найду, накопим немного. Съездим, а?
Она посмотрела на него. На его лицо, в котором появилась какая-то живость. На глаза, в которых блеснула надежда. И подумала: а почему бы нет? Почему бы не попробовать снова? Они же прошли через столько. Может, заслужили еще один шанс?
– Давай, – кивнула она. – Съездим.
Николай улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то из прошлого. Что-то от того молодого, сильного мужчины, за которого она когда-то выходила замуж.
Валентина лежала в постели, Николай уже спал рядом. Она смотрела в темный потолок и думала о будущем. Неизвестном, пугающем, но каким-то образом притягивающим. Врач говорила, что стресс ей противопоказан. Что второй инфаркт она не переживет. Но разве не стресс, это постоянное ожидание беды? Может, надо просто отпустить? Перестать бояться, перестать ждать худшего? Просто жить, день за днем, и верить?
Она не знала ответа. Но знала, что завтра снова встанет, пойдет на работу, вернется домой. Что Николай, может быть, найдет работу, а может, нет. Что жизнь продолжается, какой бы сложной она ни была. И что у них с Колей еще есть время. Не так много, как раньше, но есть. И как они его проживут, зависит только от них.
Через несколько дней в дверь позвонили. Валентина открыла и увидела на пороге Марию Ивановну, соседку.
– Валечка, как ты? – спросила та, заходя. – Я все хотела зайти, да все некогда было.
– Да нормально, Маш, держусь, – Валентина провела ее на кухню, поставила чайник.
Они пили чай, разговаривали о пустяках. Потом Мария Ивановна помолчала и спросила тихо:
– А Николай Петрович как? Держится?
– Держится, – кивнула Валентина. – Уже три месяца не пьет. Работал, правда уволили недавно, но ищет новую.
– Ну и слава богу, – соседка покачала головой. – Я-то думала, все, конец. Когда тебя увозили, а он пьяный в стельку валялся... Думала, не переживешь.
– Пережила, – улыбнулась Валентина грустно. – Видно, еще рано мне.
– Не говори так! – Мария Ивановна взяла ее за руку. – Ты еще внуков нянчить будешь, правнуков. Поживешь для себя. Заслужила.
Валентина кивнула. Хотелось верить. Хотелось думать, что впереди еще есть что-то хорошее. Что алкоголизм мужа осталось в прошлом. Что семейная драма закончилась, и начинается что-то новое.
Но глубоко внутри, в самом потаенном уголке души, сидел страх. Страх, что все повторится. Что однажды она снова увидит пустые бутылки, почувствует запах перегара, услышит пьяные крики. И тогда, может быть, действительно не выдержит. Сердце не выдержит.
Вечером того же дня Валентина стояла у окна, смотрела на серый ноябрьский город. Скоро год пройдет с того страшного дня. Года, когда у нее случился инфаркт, а муж был в глубоком запое и не смог помочь. Год, который изменил все. Или не изменил ничего?
Николай вошел в комнату, подошел сзади, обнял за плечи.
– О чем думаешь?
– Так, – она прикрыла глаза. – О жизни.
– Я тоже думаю, – тихо сказал он. – Каждый день думаю о том, как мог так поступить. Как мог не услышать, не помочь. Валя, я...
– Не надо, – остановила его она. – Прошлое не вернешь. Можно только идти дальше.
– И ты пойдешь? – спросил он, и в голосе слышалась неуверенность. – Со мной? Дальше?
Валентина повернулась к нему. Посмотрела в глаза, в которых читались страх, надежда, вина. В глаза человека, с которым прожила больше половины жизни. Который причинил ей столько боли, но которого она все равно не могла вычеркнуть. Потому что как жить с больным мужем, она знала. А как жить без него, даже представить не могла.
– Пойду, – сказала она наконец. – Но если ты снова сорвешься, Коля... Если снова начнешь пить... Я не выдержу. Понимаешь? Врачи сказали, второй раз сердце не выдержит.
– Не сорвусь, – твердо ответил он. – Клянусь.
Она не напомнила, что он просила не клясться. Просто кивнула и снова повернулась к окну. Где-то там, в другом городе, жила ее дочь с семьей. Нормальной, счастливой семьей. Валентина представила, как летом они приедут в гости, привезут внука. Как Мишенька будет бегать по квартире, смеяться. Как Николай, трезвый, спокойный, будет играть с ним, учить что-то мастерить. Хотелось верить, что так и будет. Хотелось верить, что у них еще есть шанс на счастье. Пусть небольшое, пусть не такое, как в молодости, но настоящее.
А пока они стояли у окна, обнявшись, и смотрели на серый ноябрьский город. Два пожилых человека, которые пережили катастрофу и пытались выжить после нее. Вместе.
* * *
Валентина проснулась среди ночи от какого-то звука. Прислушалась. Из кухни доносились приглушенные шаги. Сердце екнуло. Она осторожно встала с кровати, накинула халат и вышла в коридор. На кухне горел свет. Николай стоял у окна, опершись руками о подоконник. Спиной к двери.
– Коля? – позвала она тихо. – Что случилось? Не спится?
Он вздрогнул, обернулся. Лицо напряженное, на лбу пот. Валентина подошла ближе, всматриваясь в его глаза. Трезвые. Слава богу, трезвые.
– Не сплю, – ответил он хрипло. – Думаю.
– О чем?
– О том, что... Валя, мне страшно. Я боюсь, что не справлюсь. Что сорвусь. И тогда ты... Ты умрешь. Из-за меня.
Она молча подошла, обняла его. Чувствовала, как дрожат его плечи.
– Справишься, – тихо сказала она. – Ты же справляешься уже три месяца.
– Но это так тяжело, – прошептал он. – Каждый день тяжело. Особенно теперь, когда работы нет. Когда сижу дома, и голова забита мыслями... Раньше я выпивал, и мысли уходили. А теперь они здесь, постоянно. И я не знаю, как с ними жить.
– Тогда пойдем к психологу, – предложила Валентина. – При диспансере есть бесплатный прием. Сходим вместе.
Он посмотрел на нее удивленно.
– Вместе?
– Да. Это же наша общая проблема. Мы вместе ее и решим.
Николай кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка. Они стояли на кухне, под тусклым светом старой лампы, и Валентина думала о том, что, может быть, они действительно справятся. Может быть, у них получится. Не сразу, не легко, но получится.
А может, не получится. Может, через месяц, через год он снова сорвется. И тогда ей придется делать выбор. Окончательный выбор между ним и своей жизнью.
Но это будет потом. А сейчас они просто стояли вместе, в своей маленькой кухне, в своей старой квартире, которая когда-то была домом. И пытались поверить, что он снова станет им.
Валентина лежала и смотрела в белый больничный потолок. За дверью слышались приглушенные голоса дочери и мужа.
– Папа, ты понимаешь, что могло бы быть?..
– Понимаю... Доченька, я же...
Дверь приоткрылась, и на пороге возник Николай, постаревший на десять лет.
– Вали... Выпишут, я за тобой приду. Домой.
Валентина медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было ни злости, ни обиды. Только усталость, просевшая до самого дна.
– Домой? – тихо переспросила она. – А где он теперь, наш дом, Коля?
Он стоял на пороге, и по его лицу медленно текли слезы. Валентина отвернулась к окну. За стеклом падал первый снег. Зима начиналась.