* * *
Лёлю стали возить в деревню с трёх лет, т.е. с 1982 года, а меня, наверное, в возрасте 10-11 месяцев. Во всяком случае, в семейном альбоме есть фотографии, где мы с папой и мамой барахтаемся на песке горки-Лимонки летом 1974.
Семья наша в ту пору была большая, если иметь в виду, что дом в деревне помещал в себе много родственников из разных городов. Это было родовое гнездо моей бабушки, Любови Сергеевны, урождённой Люстровой. История этой семьи, теперь уже и моя история, имеет много тайн и недосказанностей, возможно, мои мама и тётя еще смогут пролить свет на многие вещи.
Родители бабушки были учителями, папа - Сергей Иванович, и мама - Прасковья Яковлевна. Долгое время я не знала, что бабушка Паня вовсе не родная мама Виктору, Николаю, Борису, Владимиру, Лидие и нашей бабушке, самой младшей Любови. И в их семье, оказывается, еще были Леонид и Андрей, совсем неизвестные мне... Родная мама шестерых детей - Надежда - погибла, подавившись рыбной косточкой. Как вспоминала бабушка, ей делали зондирование, возили в Москву, но у неё случилось заражение крови, она задохнулась...
Историю любви Сергея и Прасковьи я постараюсь разузнать у мамы и Ларисы, а пока вернусь к тому, что помню сама.
Как говорила бабушка, именно с братом Володей они в детстве были более всего дружны, наверное, остальные были гораздо старше. Она вспоминала, что его любимой фразой была "vite, vite a ecole, comarade!", что в переводе означает "Быстрей, быстрей, пора в школу, товарищ!" Меня веселило это советское "товарищ", я спрашивала, почему нельзя перевести "приятель, друг"? Но бабушка настаивала, что дословно это именно товарищ. Еще я узнала, что из-за сильной близорукости Володю не брали на фронт, но он всё равно семнадцатилетним ушёл, т.к. считал, что сидеть в тылу стыдно, прячась за спины женщин и детей. Он был прекрасным спортсменом, лыжником, бегуном, знал иностранные языки... По-моему, он попал в отряд, где бойцы кидали бутылки с зажигательной смесью в танки, пропал без вести, скорее всего, погиб сразу в 41 м. Правда, бабушка до конца своей жизни надеялась, что он выжил, может, попал в плен, а теперь живёт где-то в Германии или Канаде. Лена вспоминала, что бабушка хотела даже обратиться в передачу "Жди меня", но видно, так и не случилось.
Про Андрея я не знаю совсем ничего, только лишь, что он был сыном Прасковьи Яковлевны и тоже, как и Володя, погиб во время войны, но не на фронте, а дома, от туберкулёза. Это была семейная драма, и обида- родные же сыновья на войне, а приемный в тылу да в санатории... Про остальных моих родственников, которых я видела или даже помню, я расскажу позднее, а пока...
Себя я помню где-то лет с пяти. Огромный дом, в котором много комнат. Если встанешь между двумя дверьми (а они закрываются с помощью удивительных кованых медных ручек и огромного засова-крюка), то чтобы увидеть их окончание где-то высоко-высоко, нужно голову положить практически себе на спину, сильно задрав подбородок. А обхватить руками дверные косяки было невозможно. В доме была старинная печка с изразцами и позолоченными ручками-вензелями. Если открыть все двери, то образовывалась чудесная анфилада, которая заканчивалась старинным зеркалом, немного потемневшим в чёрном резном окладе. Мне нравилось в нем отражаться, хотя я поначалу пугалась своего отражения, поскольку оно немного "подплывало". Теперь-то это не трогает современных детей. Именно в той, последней комнате с окнами с видом на кусты белой сирени и жила моя прабабушка, баба Паня.
Она, наверное, любила меня, потому что когда я заходила к ней, она всегда доставала из покрытого скатертью с вышивкой "ришелье" старого комода конфеты и угощала меня. Говорила она с предыханием, видимо, ей не легко это давалось, а моя бабушка Люба поругивала её за то, что конфеты-то несвежие, не надо бы мне их есть. Я не обижалась, а с пониманием отдавала полученные сладости. Я не то, чтобы боялась своей прабабушки, но какой-то суеверный страх она мне внушала, в моих воспоминаниях на ней практически всегда была белая рубашка, а в волосах гребёнка. В красном углу перед Казанской иконой постоянно горела лампадка, и от этого в комнате было душно и пахло как в церкви. Сейчас я бы сказала, что похожа моя прабабушка была на Пушкинскую графиню, в чью спальню вкрался Герман, чтобы узнать "три карты, три карты, три карты". Она была дружна с людьми из Петербурга, вхожа в высший круг, читала наизусть стихи Семёна Надсона и зналась с самим Константином Бальмонтом. Говорят, что она общалась с фрейлинами, но это уже семейная легенда, проверить невозможно. Любила голос Леонида Собинова, восхищалась ораторскими способностями Керенского, на чьё выступление она как-то попала и была очарована его речью и умением владеть аудиторией. Ей было 92 года, когда она умерла, я ее плохо помню, мне было лишь 6 . Мама с теплотой вспоминала, что она была мастерица рассказывать сказки и петь песни. Её песенку "У речки над водичкой" я до сих пор пою Насте, а не так давно мы вместе с Лёлей и Сашей спели её на каком-то нашем семейном празднике. Было очень приятно и удивительно тепло от мысли, что мы помним все слова, и какое-то чувство единения и умиротворения пронизывало всех сидящих рядом. А сирень, которая росла в палисаднике, для меня стала символом, с удивлением и необыкновенным родством найденная опять-таки у Рахманинова, причем, тоже белая... Помните, у Бекетовой:
По утру, на заре,
По росистой траве
Я пойду свежим утром дышать;
И в душистую тень,
Где теснится сирень
Я пойду свое счастье искать...
В жизни счастье одно
Мне найти суждено,
И то счастье в сирени живет;
На зеленых ветвях,
На душистых кистях
Мое бедное счастье цветет...
Моя бабушка прожила интересную жизнь, была самой младшей в семье, ей было 14 лет, когда началась война. Она таскала на себе раненых в госпитале. Трудное, страшное время. Мой дедушка Владимир Александрович Карпов был старше бабушки на 10 лет. Когда я была маленькой, эта разница мне казалась неестественной и нереальной: как это так- она только родилась, а ему уже 10 исполнилось? Или еще страшнее - она только в первый класс пошла, а он уже школу закончил? Прожили мои дедушка с бабушкой долгую и, как мне кажется, счастливую жизнь, до конца дней он звал ее Любик, а она его Вовик...