– Это что, твой Андрей строчит любовные письма какой-то… девице? Или это у меня уже двоится в глазах? – Ленка отчаянно трясла телефоном перед моим лицом, на экране плясали строки чужой переписки. – Тут такое… Господи, да тут такое, что у меня просто слов нет!
Я выхватила телефон. И тут же ощутила, как душа камнем летит в пропасть. Сердце оборвалось, словно трос лифта, и я неслась вниз, сквозь этажи рушащихся надежд, с неотвратимым осознанием грядущей катастрофы. Читала и не верила своим глазам. Мой Андрей…
Тот самый, что клялся, будто я – единственная. И плакал от счастья в ЗАГСе, размазывая слезы по щекам и бормоча что-то невнятное про самый счастливый день в его жизни.
– Откуда это? Ленка, скажи, откуда у тебя это?
– Да он со своего рабочего компьютера в общий чат скинул! Случайно, видимо. Представляешь этот цирк? Теперь весь отдел в курсе, что твой благоверный по ночам задерживается вовсе не на совещаниях, а… Мирка, ты хоть слышишь меня вообще?
Дальше я перестала ее слышать. В ушах разразился шторм, шум нарастал, как прилив. Помните, как в детстве прикладываешь ракушку к уху и слышишь океан? Вот так же. Только это был океан из обломков той жизни, которую я наивно считала… счастливой? Нормальной? Своей?
Ленка что-то говорила, трясла меня за плечо, пыталась всунуть стакан воды. Я же, словно завороженная, смотрела на экран телефона.
«Детка, вчера ты была восхитительна, просто богиня…»
«Мирка опять пилит, достала уже со своими вечными претензиями…»
«Скоро разведусь, обещаю, только дай мне немного времени, нужно уладить вопрос с квартирой…»
Вечером я ждала его дома. Во что бы то ни стало я должна была дождаться его и посмотреть ему в глаза.
Андрей явился в одиннадцать. Веселый, от него несло чужими духами, дешевыми, приторными, с едкой химической нотой, словно в воздухе растворили средство для мытья полов. Как я раньше этого не замечала, как не чувствовала этого запаха предательства, въевшегося в его кожу?
– Ты что-то поздно сегодня. Опять совещание до ночи? Или отчеты горели?
– Да, совещание… конец квартала, ты же знаешь, все носятся как угорелые, цифры, планы…
Я положила телефон на стол экраном вверх. Лена переслала скрин. Он взглянул, и лицо его… Знаете, как молоко скисает в ускоренной съемке? Вот так же и у него, в одно мгновение, все лицо пошло рябью, будто кто-то плеснул кислотой. Рубиновый румянец стек, обнажив под ним землисто-серый оттенок, с неровными пятнами, словно облупившаяся краска на старом заборе.
– Мира, послушай, ты же не думаешь… Это просто… понимаешь, ничего не значит, обычный флирт…
– А что я должна думать, Андрюша?
Он опустился напротив, спрятал лицо в ладонях. И вдруг – заплакал. Крупные слезы катились по щекам, смешиваясь со слюной и соплями, Андрей что-то бормотал о кризисе среднего возраста, о том, что все это не всерьез, что она – пустое место, а любит он только меня…
– Мирочка, прости меня! Это все ерунда, клянусь, ерунда! Бес попутал, не понимаю, как так вышло… Ну скажи хоть что-нибудь!
Я смотрела на него и думала: какой же он… ничтожный. Когда он успел стать таким жалким? И главное – почему я раньше этого не видела?
– Уходи, Андрей. Собирай свои вещи и уходи.
– Мира, ну давай поговорим по-человечески! Не ломай же все из-за какой-то дурацкой…
– Уходи. Сейчас же. Пока я еще в состоянии держать себя в руках и разговаривать с тобой спокойно, без желания запустить в тебя чем-нибудь острым.
Он ушел.
Утром я поехала к отцу. Он жил в той же квартире, где прошло мое детство. Мама умерла три года назад. Там до сих пор витал призрак маминых духов и запах старых газет. В гостиной – все те же обои, что и при ней: выцветшие бутоны роз на кремовом фоне.
— Пап, нужна твоя помощь…
Он, не отрываясь, колдовал над чаем, заваривая убийственно крепкий напиток из двух пакетиков. Движения его были какими-то нарочито медленными, будто он тянул время.
— Что стряслось, Мирочка? На тебе лица нет. Андрей заболел? Или на работе споткнулась о камень преткновения?
Я выпалила рассказ скомкано, торопливо, стараясь не утонуть в деталях унизительной правды. Как объяснить отцу, что его зять пишет такое другой женщине?.. Папа внимал молча, лишь изредка похмыкивая и кивая, словно отсчитывая ритм моей растерянности. В конце концов он тяжело вздохнул, словно сбрасывая с плеч неподъемный груз.
— И что же ты теперь намерена делать, Мира?
— Развестись, пап. А что мне еще остается?
Чашка глухо стукнула о стол. Резко, небрежно — горячий чай плеснулся на цветастую клеенку.
— Ты в своем уме? Что несешь? Из-за мимолетной блажи мужика семью крошить?!
— Папа, но ведь он…
— Да все мужики ходят, Мира! Все до единого! Это у нас в крови, инстинкт, понимаешь? Ты думаешь, я тут святоша сижу перед тобой? Ангел во плоти?!
Слова отца обрушились на меня ледяным душем.
— Что? Что ты сказал? Папа, но вы с мамой…
— Твоя мама, само собой, знала. И терпела. Потому и была умницей, что ценила семью превыше всего. Детей, дом, уютную гавань… А ты что удумала? Из-за мужниной слабости, из-за собственной бабьей дури…
— Слабости?! Пап, да он год с ней встречается! Квартиру ей снял, подарками заваливает!
— Ну и что? Перерастет этот дурман, придет в себя и вернется к тебе. Ты главное — не ломай дров, не руби с плеча. Сделай вид, будто ничего особенного не произошло. Мужика нужно уметь держать, а не истерики закатывать…
Я смотрела на отца, словно видела его впервые. Этот человек учил меня честности, порядочности?
— Мама знала? Неужели знала?
Он отвёл взгляд, принялся рассеянно вертеть в руках чайную ложечку.
— Догадывалась, наверное. Но молчала. Мудрая была женщина, не чета тебе… Никогда не устраивала сцен, не рыдала в подушку. Достойная была женщина, правильная.
Я не выдержала — молча поднялась и ушла, не проронив ни слова. В спину мне летели его крики о неблагодарности, о том, что я потом пожалею, что в мои-то годы уже никого не найду… Но я шла, не оглядываясь.
Дома меня поджидал Андрей. С цветами — огромным, вычурным букетом хризантем, от которого несло похоронами. С шампанским, зачем-то припасенным в холодильнике. И с кольцом в бархатной коробочке — новым, ослепительно сверкающим, с бриллиантом размером с горошину.
— Мира, любимая, давай начнем все сначала! Я все понял, все осознал, поверь! Я недостоин тебя, но я исправлюсь, клянусь! Поедем в отпуск, куда ты только захочешь — в Париж, в Венецию, на Мальдивы…
Мне не хотелось разговаривать. Слова отца выбили почву из-под ног, исказили реальность. Всего несколько часов назад мой мир, в котором измена была равна предательству, рухнул и рассыпался на осколки. А может, это я ненормальная? Может, отец прав? Может, это у меня до сих пор в голове розовые пони нашептывают о любви без измен, но их наивный шепот не имеет ничего общего с жестокой правдой жизни?
— Уходи, Андрей. Просто собери свои манатки и проваливай, — прошептала я, словно выплевывая каждое слово.
— Но выслушай! Умоляю, хоть слово! Столько лет… Неужели для тебя это ничего не значит?
— Я подаю на развод. Можешь брыкаться, твое право. Но здесь ты больше не жилец.
И вдруг маска благородства сползла с его лица. Взгляд стал ледяным, чужим, словно незнакомца.
— Ах, вот как! Но это и моя квартира тоже! Я имею полное право на нее! По закону это совместно нажитое имущество!
— Подаренная моими родителями на свадьбу. Оформлена на мое имя. Нет, Андрюша, это моя крепость, моя территория.
— Нажитая в браке! Я консультировался с адвокатом!
— Плохой у тебя адвокат. И вот видишь, ты уже готов был к разводу. Тайком все разузнал. Обещал же своей… этой… решить квартирный вопрос? Можешь бежать к ней и доложить, что мое гнездышко вам не светит.
Он швырнул букет на пол. Хризантемы… Боже, как я их ненавижу! Они пахнут отчаянием, кладбищем. Столько лет вместе, а он так и не запомнил, какие цветы я люблю. Про размер кольца вообще молчу – тут он никогда не попадал в цель.
— Ты, — ткнул он меня пальцем, словно прокаженного, — пожалеешь! Кому ты нужна в сорок лет? С твоими растяжками, с этим… целлюлитом! Думаешь, принцы на белых конях толпятся в очереди на развод? Да кто на тебя посмотрит!
— Мне и одной будет хорошо. Даже лучше, чем с тобой, — хмыкнула я, выдыхая облегчение.
Так даже легче. Хорошо, что он снял свою личину.
Муж ушел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. А через час позвонил отец.
— Андрей сейчас у меня. Мы по-мужски поговорили, все обсудили. Он готов все исправить, хоть на коленях будет прощения просить. Завтра приедете оба, сядем, поговорим, как взрослые люди…
— Папа, нет. Ни завтра, ни послезавтра я не приеду. И через неделю тоже.
— Что значит не приедешь? Я твой отец и требую, чтобы ты приехала и выслушала мужа!
— Я сказала «нет»…
Он задохнулся от возмущения, закашлялся.
— Я тебе приказываю! Слышишь? Приказываю немедленно прекратить этот балаган!
Я бросила трубку, словно оборвала пуповину. Отключила телефон, захлебываясь воздухом свободы. И вдруг, как прорвало плотину, – безудержный хохот вырвался из меня, до икоты, до рези в животе, дикий и освобождающий.
Схватила стационарный, набрала Ленку.
– Приезжай срочно. С коньяком. С хорошим. И с закуской, чтобы нивелировать последствия.
Она влетела ко мне через полчаса, вихрем распахнув дверь.
– Выкладывай! Что стряслось?! У тебя в голосе такая тоска была, будто ты из склепа звонила!
Мы сидели на кухне, плескали в рюмки густой янтарь, и я исповедовалась. Про отца – двуличного и жалкого. Про маму, которая, как оказалось, всю жизнь жила во лжи, носила эту тайну, как смирительную рубашку. Про Андрея, с его грязными угрозами и дешевым шантажом.
– Знаешь что? – Ленка, сдвинув брови, наполнила рюмки до краев. – Да пошли они все к черту! В пекло! Ты – кремень, Мирка! Не сломалась! Я бы на твоем месте… Хотя нет, вру. Не знаю, что бы я сделала. Наверное, выла бы в подушку.
– Да ладно, ты бы тоже нашла в себе силы.
– Не уверена, подруга. Меня бы эта гнилая совесть заела. Типа, семью рушу, мужика бросаю… У меня же синдром отличницы в анамнезе, ты знаешь.
Через день в дверях возник отец. Без предупреждения, без звонка. Открыл своим ключом, – я и забыла, что этот артефакт у него до сих пор при себе. Я как раз орудовала валиком, выкрашивая стену в спальне в бирюзовый. Насыщенный такой, как глубина океана. Андрей терпеть не мог яркие цвета, называл их "цыганщиной".
– Что это за балаган? Что за художественная самодеятельность? Ты, что, в пубертат впала, Мира?
– Ремонт, пап. Решила вдохнуть в интерьер свежесть.
– Мира, прекрати этот фарс! Андрей раскаивается, места себе не находит! Готов молить о прощении!
– Пусть молится кому угодно, где угодно. Мне это – глубоко параллельно.
Отец опустился на диван, словно мешок с песком, тяжело и обреченно.
– Послушай, твоя мать… Она бы этого не одобрила, не поняла. Семья для женщины должна быть превыше всего на свете.
Я отложила валик, повернулась к отцу, глядя ему прямо в глаза.
– Мама умерла в пятьдесят восемь лет, пап. От инфаркта. Кстати, знаешь, почему так часто бывает в таком молодом возрасте? От стресса. От подавленных эмоций. Когда терпишь, молчишь и притворяешься.
– Не смей обвинять меня в смерти матери!
– А я и не обвиняю. Я всего лишь констатирую факт. Она всю жизнь отчаянно пыталась создать видимость счастья. А сейчас я уверена, что счастлива она не была.
Молчание его тянулось, словно зимняя ночь. Наконец, он двинулся к двери, обернувшись у самого порога.
– Когда одумаешься – не приходи. Забудь, что у тебя был отец.
Дверь захлопнулась, отрезав его от меня навсегда. А я осталась, и валик в моей руке продолжал свой монотонный танец по стене. Бирюзовая полоса, словно лазурная волна, ложилась ровно и гладко на белые обои. Море… Небо… И моя правда. Ведь так?