Лидия Петровна жила с нами уже четыре года. После инфаркта врачи запретили ей оставаться одной, и Витя без лишних слов забрал мать к нам. Я тогда не возражала. Квартира большая, комнат хватало всем. Только не думала, что придётся постоянно ходить по струнке и выслушивать нравоучения.
В такси листала переписку с мужем. Он писал, что скучает, спрашивал про работу. Ни слова о матери. Хотя обычно всегда жаловался на её капризы, когда я уезжала.
Ключ повернулся в замке легко. Я сбросила туфли в прихожей и прислушалась. Тишина. Наверное, все ещё спят. На кухне включила чайник и только тогда услышала приглушённые звуки из своей спальни. Кто-то там копошился.
Сердце ёкнуло. Витя должен быть на работе в это время. А Лидия Петровна никогда не заходила к нам в комнату без спроса. По крайней мере, я так думала.
Поднялась по лестнице на цыпочках. Дверь в спальню была приоткрыта. Заглянула внутрь и обомлела.
Свекровь сидела за моим письменным столом спиной ко мне. Перед ней лежали документы из ящика, который я всегда держала под замком. Она методично перебирала бумаги, что-то внимательно читала, откладывала в сторону.
Я вошла в комнату.
— Лидия Петровна, что вы делаете?
Она вздрогнула и резко обернулась. Лицо покраснело, но быстро приняло обычное надменное выражение.
— Ой, Катенька, ты уже вернулась? А я думала, только завтра прилетаешь.
— Я спросила, что вы здесь делаете? — повторила я, стараясь сохранить спокойствие.
— Да вот, убирала пыль, и случайно ящик открылся. Документы рассыпались, я их собираю.
Такая наглая ложь меня ошеломила. Ящик заперт на ключ, который лежит в моей сумочке. Пыль вытереть можно, не залезая в стол.
— Ящик был заперт.
— Ну что ты, Катя. Он был открыт, честное слово. Может, ты забыла закрыть?
Я подошла ближе и увидела на столе свои справки о доходах, копию трудового договора, выписку из банка. И ещё кое-что, отчего кровь застыла в жилах.
— А это что? — Я взяла в руки результаты анализов, которые получила месяц назад.
Лидия Петровна попыталась выхватить бумагу, но я отдёрнула руку.
— Катя, милая, я случайно увидела. Там же написано... Ты же знаешь, я медсестрой работала, разбираюсь в анализах.
— Вы не имели права это читать!
— Но почему ты Витьке ничего не сказала? Он же должен знать!
Я чувствовала, как дрожат руки. Результаты анализов показали, что забеременеть я не смогу. Врач объяснил аккуратно, мягко, но суть от этого не изменилась. Витя мечтал о детях, а я всё никак не решалась ему признаться.
— Это не ваше дело, Лидия Петровна.
— Как не моё? Витя мой сын! Он имеет право знать, что жена его обманывает. Четыре года он ждёт ребёнка, надеется, а ты молчишь как пень!
— Я никого не обманываю. Просто ещё не готова говорить об этом.
— Не готова? А когда будешь готова? Когда ему сорок стукнет? Он молодой мужчина, ему нужны дети. А не какая-то бесплодная...
— Замолчите! — крикнула я так громко, что свекровь отшатнулась. — Как вы смеете!
— Правда глаза колет? Я всегда говорила Витьке, что ты ему не пара. Но он влюбился как дурачок, не слушал мать. А теперь видишь, к чему привело?
Я собирала документы дрожащими руками. Хотелось заплакать, убежать, спрятаться. Но сначала нужно было разобраться с этой ситуацией.
— Вы вскрыли мой ящик, перерыли личные документы, а теперь ещё и оскорбляете меня в моём же доме.
— В нашем доме, — поправила Лидия Петровна. — Я здесь живу и имею право знать, что творится в семье моего сына.
— Вы здесь живёте по нашей доброте. И если будете себя так вести, то очень быстро окажетесь в своей старой квартире.
Лицо свекрови побледнело.
— Ты не посмеешь выгнать больную женщину! Витька меня в обиду не даст.
— Витя любит мать, это правда. Но он любит и меня. А когда узнает, что вы копались в наших вещах, лезли в чужие тайны...
— Да я ему уже всё рассказала! — выпалила Лидия Петровна и тут же прикрыла рот ладонью.
Я замерла.
— Что рассказали?
— Я... Ничего. Оговорилась.
— Лидия Петровна, что именно вы рассказали Вите?
Она молчала, отводила глаза. Я поняла, что правда хуже, чем можно было предположить.
— Вы показали ему анализы?
— Он сам просил! Говорил, что переживает, почему у вас детей всё нет. Я не выдержала и рассказала, что видела твои справки.
— Когда это было?
— Позавчера. После того, как ты в командировку улетела.
Значит, Витя уже два дня знает. И молчит. Не звонил, не писал ничего особенного в сообщениях. Делал вид, что всё по-прежнему.
Я схватила телефон и набрала его номер. Длинные гудки, а потом знакомый голос:
— Катя, привет. Как дела? Когда прилетаешь?
— Витя, я дома. Нам нужно поговорить.
Повисла пауза.
— О чём поговорить?
— Ты знаешь о чём. Твоя мать всё мне рассказала.
Ещё одна пауза, ещё длиннее.
— Хорошо. Я сейчас приеду.
Он отключился. Я посмотрела на Лидию Петровну, которая так и сидела за моим столом с виноватым видом.
— Вы довольны? Разрушили мой брак, получили, что хотели?
— Катя, я не хотела зла. Просто думала, что Витя имеет право знать правду.
— А я не имею права рассказать эту правду сама, когда буду готова?
— Четыре года, Катя. Четыре года ты тянула.
Она была права, и это злило больше всего. Я действительно тянула, откладывала разговор, надеялась на чудо. Врачи говорили, что шансы есть, небольшие, но есть. А я цеплялась за эту надежду и молчала.
Хлопнула входная дверь. Витя поднимался по лестнице. Я слышала его тяжёлые шаги, и сердце колотилось всё сильнее.
Он появился в дверях спальни. Высокий, немного растрёпанный, с усталым лицом. Посмотрел на нас с матерью, на разбросанные документы.
— Мам, выйди, пожалуйста. Нам с Катей нужно поговорить наедине.
— Витенька, я просто хотела...
— Мам, пожалуйста.
Лидия Петровна встала и неуверенно направилась к выходу. В дверях обернулась.
— Витя, я не со зла. Ты же понимаешь?
Он кивнул, и свекровь ушла. Мы остались вдвоём.
Витя прошёл к окну, постоял спиной ко мне. Я сидела на кровати и ждала. Молчание тянулось мучительно долго.
— Почему ты мне не сказала? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— Боялась.
— Чего боялась?
— Что ты меня бросишь. Что найдёшь другую, которая сможет родить тебе детей.
Он обернулся. Глаза красные, усталые.
— Четыре года, Катя. Четыре года я думал, что проблема во мне. Ходил к врачам, сдавал анализы, пил какие-то витамины. А ты знала правду и молчала.
— Извини. Я не хотела тебя обманывать.
— Но обманывала же. Каждый раз, когда я спрашивал, не пора ли нам к специалистам, когда предлагал обследоваться вместе. Ты отшучивалась, говорила, что всё само получится.
Он был прав. И мне нечего было ответить.
— Витя, врачи говорят, что шансы есть. Небольшие, но есть. Современные технологии...
— Дело не в шансах, Катя. Дело в том, что ты мне не доверяешь. Четыре года брака, а ты до сих пор думаешь, что я могу тебя бросить из-за болезни.
— А разве не можешь?
Он подошел и сел рядом со мной на кровать.
— Катя, когда мама мне рассказала, я сначала разозлился. Не на тебя, на ситуацию. Потом стал думать. Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили перед свадьбой?
Я покачала головой. В памяти всплывало много разговоров, но я не понимала, о каком именно он говорит.
— Я спросил тебя, что для тебя самое главное в браке. И ты ответила, что доверие. Сказала, что без доверия семья рассыпается, как карточный домик.
Я вспомнила. Мы сидели в кафе, где познакомились, обсуждали будущее. Витя волновался, что я слишком молодая, что не готова к серьёзным отношениям.
— Помню.
— А теперь получается, что ты мне не доверяешь самое главное. Думаешь, что я неглубокий человек, который может уйти к другой из-за детей.
— Ты же хочешь детей. Всегда говорил, что мечтаешь о большой семье.
— Хочу. Но не любой ценой. Не ценой нашего брака.
Я посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, искренне ли он говорит.
— Витя, а если вообще ничего не получится? Если никакие технологии не помогут?
— Тогда усыновим ребёнка. Или детей. В детских домах полно малышей, которым нужна семья.
— Но это же не твоя кровь...
— А это так важно? Любовь зависит от крови? Мой дядя удочерил девочку, когда ей было пять лет. Сейчас она студентка, красавица, умница. Он души в ней не чает, больше, чем некоторые отцы в родных детях.
Я вытерла глаза рукавом. Слёзы текли сами собой, хотя я пыталась сдерживаться.
— Прости меня, Витя. Я правда боялась. После того, как врач сказал диагноз, я вообще в ступор впала. Думала, жизнь кончена.
— А мне даже не дала шанса тебя поддержать. Решила за меня, что я за человек, как поступлю.
— Глупо получилось.
— Очень глупо. Но поправимо.
Он обнял меня, и я наконец-то разрыдалась по-настоящему. Все эти месяцы страхов, бессонных ночей, придуманных сценариев развода вырвались наружу.
— А что с мамой делать будем? — спросил Витя, когда я успокоилась.
— Не знаю. Она вскрыла мой ящик, читала личные документы.
— Мам всегда была любопытная. Но чтобы настолько...
— Витя, я понимаю, что она волнуется за тебя. Но так нельзя. Мы взрослые люди, у нас должны быть границы.
— Поговорю с ней. Объясню, что так больше не пойдёт.
Мы ещё долго сидели, обнявшись. Говорили о планах, о лечении, о том, что будет дальше. Впервые за месяцы я чувствовала облегчение. Больше не нужно было носить в себе эту тайну, придумывать отговорки, бояться случайных вопросов.
Лидия Петровна всё утро не выходила из своей комнаты. В обед Витя постучал к ней в дверь.
— Мам, нам нужно поговорить.
Она вышла с виноватым лицом, села за кухонный стол. Я готовила обед и слушала их разговор.
— Мама, я понимаю, что ты переживаешь за меня. Но то, что ты сегодня сделала, недопустимо.
— Витенька, я же случайно увидела...
— Мам, не ври. Ящик был заперт, ты это прекрасно знаешь. Ты специально искала ключ и вскрывала стол.
Лидия Петровна молчала, виновато опустив голову.
— У меня и Кати должны быть свои секреты, мам. Мы взрослые люди, у нас своя семья. Ты не можешь контролировать каждый наш шаг.
— Но я волнуюсь...
— Я это понимаю. Но есть границы, которые переходить нельзя. Больше такого не должно повториться.
— А что теперь будет? С детьми-то что?
Витя посмотрел на меня.
— Мам, мы всё решим. Медицина сейчас многое умеет. А если не получится, усыновим ребёнка.
— Усыновим? — Лидия Петровна всплеснула руками. — Но это же чужой ребёнок!
— Мам, хватит. Это наше дело, как нам поступать.
Свекровь ещё что-то начала говорить про кровь, про род, про то, что чужие дети никогда не станут родными. Но Витя прервал её жёстко:
— Всё, мама. Тему закрываем. И больше через наши вещи не рыться.
После обеда мы с Витей ездили к врачу. Доктор оказался оптимистом, рассказал о новых методах лечения, дал направления на дополнительные анализы. Сказал, что шансы есть, особенно в нашем возрасте.
Вечером мы сидели на диване, смотрели фильм. Лидия Петровна весь день ходила мрачная, на ужин почти не спустилась.
— Она обижается, — сказал Витя.
— Пускай. Может, наконец поймёт, что зашла слишком далеко.
— Всё-таки мне её жалко. Она привыкла всё контролировать, а теперь чувствует себя лишней.
— Витя, я не против твоей мамы. Но жить под постоянным надзором я больше не могу. Если она не изменится, придётся что-то решать.
Он кивнул.
— Дадим ей время. Может, образумится.
Утром за завтраком Лидия Петровна неожиданно заговорила:
— Катя, я хочу извиниться. Вчера повела себя неправильно.
— Спасибо за извинения, Лидия Петровна.
— Просто я так переживаю за Витю. Он у меня единственный, я хочу, чтобы он был счастлив.
— Я тоже хочу, чтобы он был счастлив.
— Может, мы начнём сначала? Я постараюсь быть лучше, не лезть в ваши дела.
Витя улыбнулся и взял мать за руку.
— Конечно, мам. Мы же семья.
Я смотрела на них и думала, что семья — это действительно сложная штука. Но если все готовы работать над отношениями, меняться и прощать, то можно найти общий язык даже в самых запутанных ситуациях.
Время покажет, сможет ли Лидия Петровна сдержать обещание. Но сейчас впервые за долгие месяцы я чувствовала, что у нас есть шанс стать настоящей семьёй. Без секретов, без недоверия, без постоянного напряжения.
А дети... Дети обязательно будут. Пусть не сразу, пусть не так, как планировали, но будут. Я в это верила.