В истории Великой Отечественной войны есть страницы, написанные не штабными сводками, а кровью и потом одиноких бойцов. Август 1941 года. Катастрофа на Центральном фронте. 21-я армия, растянутая и обескровленная, стояла под угрозой полного окружения. Немцы, захватив Смоленск, развивали удар на юг, стремясь замкнуть стальное кольцо через Гомель на Чернигов. И где-то в этом кипящем котле, в середине августа, начался наш отход. Отход, который для многих стал дорогой в плен или в безымянную могилу. Но для нашей небольшой группы это было началом 40-дневного похода по немецким тылам — одиссеи, полной отчаяния, чуда и несокрушимой воли к жизни.
Последний приказ и крики из Шпитиц
Это было 14 августа, под вечер. Командир полка принял тяжелейшее решение: разделиться. Часть под командованием комиссара двинулась на восток, а наша — на юг. Немцы к тому моменту уже наступали с востока — со стороны нашего тыла. Ночь горела: за Днепром полыхали деревни. На правом фланге и в тылу полка создавалась жуткая видимость полного окружения.
На рассвете мы заняли оборону по речке у местечка Шпитицы. Мой долг — пойти с командирами и предупредить жителей: надо уходить. Гитлеровцы не пощадят никого.
В одной из хат я встретил старого еврея-колхозника с густой черной бородой. Он показал свои мозолистые руки и с болью сказал: «Куда мы пойдем? Мы тут родились и выросли, здесь жили наши деды и прадеды. Как мы можем уйти?» Но чуть позже, словно что-то сломалось в его душе, он принял решение. «Пусть немцам ничего не достанется!» — сказал он, поджег свою хату и ушел в лес.
Этот образ — горящий дом и старик, уходящий в никуда, — стал символом той поры.
К вечеру того же дня подошли немецкие танки. И тут же раздались крики и плач. Наши бойцы, прикрывавшие отступление, видели, как немецкие солдаты начали свои «дела»: поволокли девушек к машинам. Мы не могли ничего сделать. Абсолютно ничего. Все подразделения ушли, оставались только последние бойцы прикрытия, которым тоже пришла пора сниматься с позиции.
Это была сердечная боль — видеть брошенных на тяжелое житье женщин и детей. Горе и печаль стали нашими постоянными спутниками.
Засада и потеря управления
Мы двигались в небольшой колонне: две грузовые машины впереди, а за ними — МК командира. Он с адъютантом и шофером — впереди, а я, прижавшись к сложенным вещам, сидел сзади. Ошибка была роковой: впереди не было разведки.
Ночную тишину разорвал шквал пулеметного огня. В небо взметнулась ракета. Первые машины были подбиты.
Командир, выскочив, метнулся влево. Я, толкая спавшего адъютанта, тоже выскочил из машины. Пули свистели вокруг. Снова осветительная ракета. Я бежал, на мне — плащ-планшетка, в кармане — граната. Отбежав несколько метров, я прислушался. Командир звал шофера, но ответа не было.
Мы втроем — командир, адъютант и я — поняли: нарвались на засаду. Немцы пропустили грузовики, подбили МК, а ехавшие за ней грузовые машины, видимо, развернулись и уехали назад. Нас осталось всего трое.
Мы отошли, повернули на запад. На рассвете встретили отступающий полк из корпуса Петровского. Вёл его майор Фиксер — немец из Республики немцев Поволжья.
Он допросил двух немцев-пленников, которых обнаружили в кустах перед деревней. Те подтвердили худшее: все дороги на восток перекрыты, впереди — кольца окружения, а узел дорог Доска уже занят.
Но Фиксер был старшим, и он дал команду двигаться вперед. Колонна втянулась в деревню, и тут же из хат справа и слева немцы открыли огонь! Пули летели выше, убитых не было, но колонна потеряла управляемость. Началась паника. Пехота бежала вперед, рассыпавшись по сторонам.
Под «Костылем» на картофельном поле
Мы вышли на широкую поляну среди картофельных полей. И тут над нами появился немецкий «Костыль» (самолет-разведчик Fw 189), а через двадцать минут — бомбардировщики. Они начали бомбить и расстреливать колонну. Укрыться негде! Впереди деревня с пулеметами, слева — поле, справа — лес. Колонна, неуправляемая, рассыпалась.
Я бежать не мог — задыхался, не поспевал за командиром и его адъютантом, которые метнулись к лесу. Вскоре я увидел, как меня справа обгоняет МК полкового комиссара. Она остановилась на поле. Комиссар с шофером выскочили и тоже побежали вперед.
Добравшись до опушки, я встретил командира. Он пытался собрать боевую группу. На западной окраине мы наткнулись на зенитную пулеметную установку на машине. Её командир, ругая нас за то, что мы «демонстрируем его группу», поклялся, что, пока он жив, немцев в лес не пустит. Патронов у него, к счастью, было предостаточно.
Наш небольшой, округлой формы лес был полностью взят в кольцо. Когда мы подошли к западной окраине, увидели, как два недавно взятых нами в плен немца ведут двух наших бойцов. Их надо было выручать! У меня не было винтовки. Нашли бойца, он выстрелил дважды, и немцы, оставив наших, бросились обратно в деревню.
Осколок и выбор: жизнь или долг
Мы углубились в середину леса, организовали круговую оборону. Немцы начали обстреливать нас из минометов. Обстрел усиливался, мины падали в кроны дубов и берез, осыпая нас осколками.
И тут мне стало по-настоящему страшно. Прижимаясь к стволам, я двигался к западной опушке. Я услышал разрыв очередной мины, но не почувствовал. Только сильный удар по левой ноге, ниже колена. Я стоял на полусогнутых ногах, а кровь фонтаном брызнула выше сапога на траву.
Санинструктор перевязал меня. Осколок, к несчастью, затянул в рану ткань брючины. Инструктор с тревогой сказал, что может начаться гангрена.
Командир сказал, что мы должны продержаться до темноты, а потом они вынесут меня на плащ-палатке. Я ответил: «Это невозможно». Воевать и нести раненого через засады в немецком тылу — безумие.
В моей голове пронеслась череда мыслей. Я выкинул все документы, медальончик, удостоверяющий личность. Мой расчет был прост: если убьют на занятой врагом территории, медальон никто не найдет. А если найдут, то могут использовать информацию. Я оставил только плащ-палатку, пилотку, гранату и наган.
Как вы считаете, был ли прав рассказчик, выбрасывая свои документы и медальон, чтобы не дать врагу информацию и не подставить свою семью? Был ли это акт отчаяния или хладнокровный расчет советского командира?
Немцы, сжимая кольцо, перешли в наступление. Пули свистели, слышались гортанные крики.
Прорыв на вороном коне
К нам подошли несколько бойцов с лошадьми. Они решили рискнуть: верхом, через кусты, прорваться на восток, мимо деревни. Это был единственный шанс. Я согласился.
Меня посадили на вороного коня без седла, и я поскакал вместе с ними. Мне почему-то верилось, что мы проскочим.
Мы скакали рысью и только миновали густые кусты, как из деревни ударил пулемет. Перед нами была дорожка, за ней — запущенный яблоневый сад. Я только проскакал дорожку, как мой конь упал. Я перелетел через его голову.
Остальные успешно проскакали через сад и скрылись в поле несжатой ржи. Я не стал звать на помощь. Я побежал дальше в сад, сел спиной к яблоне. Вскоре стрельба кончилась.
Я решил ползти в том направлении, куда ускакали наши. Полз, волоча раненую ногу. Сколько полз — не помню. Забылся коротким сном, а проснулся от шагов. Два бойца с винтовками приняли меня за немца. Убедившись, что я свой, они предложили идти с ними, но я не мог. Указав им направление, я пополз дальше.
На рассвете тропинка вывела меня на широкую дорогу, проложенную через болотистую низину. Укрывшись на бугорке среди ивняка, я ощутил счастье: я вырвался из опасного места! Надежда догнать своих не покидала.
Дорога на восток
Следующие дни и ночи были чередой опасностей и везения. Я решил идти только ночью, прячась днем. На опушке леса я увидел ленту бинта, изображающую стрелу, направленную в сторону леса. Кто-то позаботился о своих!
На болотистой дороге я встретил красноармейца-повара без оружия. Он отдал мне банку мясных консервов и пошел дальше. Вскоре, чуть не наткнувшись на немцев дважды за утро, я понял, что нужно срочно искать группу.
Уйдя подальше в плотный кустарник, я наткнулся на наших — небольшую группу вооруженных бойцов с командирами. Нас стало девять человек, и главное — у всех было оружие. Мы были единодушны: только вперед, догонять свои войска.
Мы пили воду, черпая её банкой из ямок, которые рыли штык-кинжалом. Ночами мы шли по азимуту. Я, босой, обмотал ноги двумя портянками. Перешли ручей, шли по болотистым лугам. 19 августа, к рассвету, мы оказались около Буда-Кошелёво.
Разведчик, переодевшись в голубую майку, с наганом капитана, пошел в деревню. Он вернулся целым. Предателей не было, немцев осталось мало — одни тыловики. Мы поели вареной картошки, которую принесла безымянная колхозница.
Мы потеряли трех человек, которые ушли на хутор за провизией и не вернулись к условленному времени. Нас осталось шестеро, но мы не боялись: три винтовки, два нагана (мой скрытый остался при мне) и гранаты.
Мы шли к своим, но не забывали оглядываться. Однажды на шоссе Гомель-Мозырь мы натянули оборванный телефонный провод. Вскоре услышали треск мотоцикла, крик, а потом долго работавший на месте мотор. Наверняка немецкий мотоциклист налетел на проволоку.
Последний рубеж: Десна
Мы настойчиво шли на восток, через Брянскую область, ориентируясь по следам недавних боев, мимо окопов и брошенных противогазов. Наконец, мы вышли к реке Сож. Она была слишком широкой, а хороших пловцов среди нас не было, капитан вовсе не умел плавать.
Я впервые за много дней снял повязку с ноги. Рана оказалась небольшой, чистой. Осколок сместился вниз и остался в мышце. Прогрев ногу на солнце, я перебинтовал её и больше не тревожил.
Мы шли зигзагами, петлями, но приближались к Десне. Запомнились эпизоды: мельник, который дал нам хлеба и сказал, что таких, как мы, каждую ночь проходит много; мальчишки-патриоты, которые выследили старика-предателя, выдавшего немцам двух красноармейцев.
Середина сентября. Мы вышли на открытую местность, вдали за Десной виднелся сосновый лес. Мы сидели под дождем, голодные, наблюдая, как над нами на бреющем полете пролетают «Мессершмитты».
Над нами появился наш тяжелый бомбардировщик. Его тут же нагнали два «Мессершмитта» и подбили. Самолет, объятый пламенем, рухнул на окраину.
Мы приняли твердое решение: обратно от Десны не уйдем.
К нам подошла женщина, жена работника райзо, муж которой ушел в партизаны. Она принесла нам хлеб и картошки. Её сын, Коля, смелый 13-летний мальчик, указал нам, где переправляются наши бойцы.
Это было 14 сентября.
На «своей свободной земле»
Ночью мы спокойно перешли шоссе и вышли к воде. Берег низкий, противоположного не видать. Капитан острым зрением рассмотрел в середине реки кусты и в них — плот.
Мы решили идти по берегу вниз по течению. На наше счастье, у самой воды стояли два толстых дубовых бревна, а на них — два поперечных кряжа.
— Садись на одно, а я на другое, — сказал я капитану.
Я грёб палкой, он — прикладом винтовки. Мы причалили к противоположному берегу, где из-за бревна поднялся красноармеец с нашей винтовкой. Он был не один. Встретивший нас боец тут же сам переправился за остальными нашими товарищами.
Мы были у своих! Правда, встретившие отобрали наши винтовки и наганы (мой я не отдал). Нас привели к стогу сена, внутри которого был прекрасно оборудован командный пункт.
Нам навстречу вышел старший лейтенант-летчик, который командовал стрелковой ротой после ранения. Увидев одинаковые петлицы, мы разговорились, и он быстро поверил, что мы не шпионы. Он вернул нам оружие, и мы отправились в тыл.
Какая же это была великая радость! Мы напились воды, забыли про голод. Силы прибавилось, настроение было отличное. Я сказал лейтенанту: «Теперь, если и убьют, то не будет так обидно. Всё-таки на своей свободной земле находимся, среди своих людей».
Так, на 40-й день, закончился наш месячный поход по немецким тылам. Мы вышли в расположение войск 13-й Армии, теперь оставалось лишь найти свои части.
Эта история — живое свидетельство не о больших сражениях, а о ежедневной борьбе за выживание и верность присяге. Она о несгибаемой воле к победе, которая вела горстку людей через засады, минное поле и голод. О том, как человек может выдержать 40 дней в аду и, выходя к своим, чувствовать себя счастливым.
Если вам близки такие истории о стойкости, мужестве и судьбах советских командиров, которые вернулись к своим, чтобы продолжить борьбу — подпишитесь на канал. Будем вместе хранить эту бесценную, непарадную память о Великой Отечественной войне. До новых встреч!