Когда Оксана впервые позвонила мне и сказала: «Алиса, мы едем в Москву. К тебе», — я не поняла, кто это вообще. Оксана? Какая Оксана?
— Я опекун Тараса, твоего отца, — продолжила она таким тоном, будто я должна была это знать.
Тараса. Моего отца.
Я повесила трубку и час сидела на кухне, глядя в одну точку. Муж спросил, что случилось. Не ответила. Не могла. Просто не могла выговорить это имя вслух.
Тарас.
Ну и дела.
Я его почти не помню. Вот честно — не помню. Мне было четыре года, когда мама познакомилась с ним. Через пару месяцев он переехал к нам в квартиру на Рижской. Двухкомнатная панелька, 3-й этаж, окна во двор. Я жила тогда у бабушки в деревне под Тулой — мама сказала, что в городе мне вредно, воздух плохой. Приезжала только на праздники.
Помню только одну сцену: Новый год, ёлка в углу, Тарас в синем свитере наливает себе водку. Всё. Больше ничего. Ни лица толком, ни голоса. Призрак из прошлого.
Они с мамой прожили вместе 2 года и 4 месяца. Потом разошлись. Мама сказала мне: «Алиса, это был чужой человек. Не твой папа. Забудь». Я и забыла.
А потом, в 2003-м, началась приватизация. Мама объяснила: «Тарас отказался от своей доли. Написал бумагу — пусть квартира достанется нам с тобой». Я тогда не понимала, что это значит. Мне было шестнадцать, я думала о выпускном, о мальчике из параллельного класса, о чём угодно — только не о квартирных метрах.
Тарас выписался. Уехал на Украину, в Харьков. Исчез. 15 лет — тишина. Ни звонка, ни письма, ничего.
Мама умерла три года назад от рака. Быстро, за 8 месяцев. Квартира досталась мне по наследству. Я продала свою однушку на окраине, мы с мужем Игорем и его мамой переехали сюда. Родились дети — Саша и Маша, близнецы. Им сейчас два года.
И вот — звонок.
«Мы едем в Москву. К тебе».
На следующий день Оксана прислала мне сканы каких-то документов. Я ничего не поняла — какие-то постановления, справки, печати. Позвонила знакомому юристу.
— Слушай, Алис, это серьёзно, — сказал он после паузы. — Если Тарас был прописан в квартире на момент приватизации и отказался от участия в ней, он мог сохранить пожизненное право пользования. Даже если выписался. Есть такая судебная практика.
— То есть что? Он может вселиться?
— Теоретически — да. Но тут много нюансов. Нужно смотреть документы.
Я не спала всю ночь. Игорь храпел рядом, дети сопели в своих кроватках, а я лежала с открытыми глазами и думала: как так? Человек исчез из моей жизни 18 лет назад. Я его не знаю. Не помню. А он теперь может прийти и сказать: «Привет, я тут поживу»?
Нет. Не может. Не имеет права.
Через неделю пришла повестка в суд. Оксана подала иск о вселении Тараса в квартиру по адресу: улица Рижская, дом 12, квартира 38. Моя квартира. Наша квартира.
Я пришла в суд одна. Игорь остался с детьми и свекровью. Юрист сказал, что это первое заседание, скорее всего просто ознакомительное.
Оксана сидела в коридоре — полная женщина лет пятидесяти, в сером пальто, с огромной сумкой на коленях. Рядом с ней — мужчина в инвалидной коляске. Худой, с пустым взглядом, руки дрожат.
Тарас.
Я посмотрела на него — и ничего. Никакого узнавания, никаких чувств. Чужой человек.
Оксана встала, подошла ко мне:
— Алиса? Я Оксана. Мы приехали.
— Вижу.
— Тарасу нужна операция. Серьёзная, на сердце. В Харькове нормальной медицины нет, а в Москве есть, есть возможность. Он же твой отец. Ты должна понять.
— Он мне не отец, — сказала я. Голос дрожал, но я держалась. — Я его не знаю. Не помню. Он ушёл, когда мне было шесть. Выписался из квартиры. Забыл про нас.
— Но он отказался только от приватизации! Значит, право пользования осталось. Это закон.
— Какой закон? Он выписался. Уехал. 15 лет молчал. А теперь вдруг вспомнил?
Оксана смотрела на меня с каким-то странным выражением — то ли жалости, то ли презрения:
— Ты жестокая. Он больной, ему нужна помощь.
— Пусть государство помогает. Или ты. Но не я. И не в моей квартире.
Мы зашли в зал заседаний. Судья — женщина лет пятидесяти пяти, строгая, в очках — быстро пробежала глазами по документам.
— Итак, — начала она. — Гражданка Оксана Петровна Коваль, опекун недееспособного Тараса Ивановича Савченко, требует вселить подопечного в квартиру по адресу Рижская, 12-38, ссылаясь на сохранение пожизненного права пользования. Гражданка Алиса Николаевна Ларина, ответчик, возражает. Так?
— Да, — сказала Оксана.
— Да, — сказала я.
Судья посмотрела на Оксану:
— Объясните суду, на каком основании вы считаете, что ваш подопечный сохранил право пользования квартирой?
Оксана достала из сумки папку с документами:
— Тарас Иванович был зарегистрирован в квартире на момент приватизации. Он отказался от участия в приватизации в пользу бывшей супруги и её дочери. Но выписался позже, через три месяца. Согласно практике, отказ от приватизации не лишает права пользования. Это пожизненное право.
Судья кивнула, посмотрела на меня:
— Что скажете?
Мой юрист встал:
— Ваша честь, позвольте. Да, Тарас Иванович был прописан в квартире. Да, он отказался от приватизации. Но он также добровольно выписался из квартиры в 2003 году и снялся с регистрационного учёта. Он уехал на Украину и 15 лет не заявлял никаких прав на жильё. Это добровольный отказ от права пользования.
Оксана перебила:
— Но он не знал, что сохраняет право! Ему никто не объяснил!
— Он был дееспособен, — спокойно продолжил юрист. — Подписывал документы добровольно. Понимал, что делает. То, что сейчас он недееспособен, — это другая история. Но в момент выписки он был в здравом уме.
Судья записала что-то в протокол:
— Также хочу обратить внимание, — добавила она, — что даже если бы право пользования сохранилось, это не даёт автоматического права опекуну вселяться в жильё подопечного. Опекун не член семьи. Опекун выполняет функции по уходу, но это не значит, что он имеет право проживать на жилплощади подопечного.
Оксана побледнела:
— Но как я буду за ним ухаживать? Он же беспомощный!
— Это ваша проблема как опекуна, — жёстко сказала судья. — Государство предоставляет различные формы социальной поддержки. Но вселение в чужую квартиру — это нарушение прав собственника.
Я сидела и слушала. Внутри всё кипело. С одной стороны — облегчение. Судья на моей стороне. С другой — какое-то странное чувство вины. Неужели я такая чёрствая? Неужели не могу помочь больному человеку?
Но потом вспомнила: мы живём впятером в двухкомнатной квартире. Игорь, я, его мама, двое детей. 52 квадратных метра. Куда там ещё двоих? Недееспособного мужика в коляске и его опекуншу?
Нет. Это безумие.
Судья объявила перерыв на 15 минут. Я вышла в коридор, села на скамейку. Оксана подошла снова:
— Алиса, ну пожалуйста. Хоть временно. Пока он не поправится.
— А потом что? Вы уедете?
— Да, конечно. Как только операция, реабилитация — и всё, мы уедем.
— Не верю. Вы получите регистрацию, и всё — не выгонишь.
Оксана вздохнула:
— Ты не понимаешь. Он умирает. Ему нужна помощь.
— Пусть едет в Москву, снимает комнату. Или ложится в больницу сразу. Но не в мою квартиру.
Она отвернулась. Я видела, что она злится. Но мне было всё равно.
Вернулись в зал. Судья огласила решение:
— Суд отказывает в удовлетворении исковых требований. Тарас Иванович Савченко утратил право пользования квартирой в момент добровольной выписки и снятия с регистрационного учёта. Кроме того, опекун недееспособного лица не имеет права на совместное проживание с подопечным на его жилплощади без согласия собственника. Решение может быть обжаловано в течение месяца.
Оксана схватила сумку, развернула коляску и вышла, не прощаясь. Я осталась сидеть ещё несколько минут.
Выиграла.
Но почему-то не было радости.
Пришла домой. Игорь обнял:
— Ну что?
— Выиграли. Отказали им.
— Слава богу. Я так переживал.
Дети бегали по комнате, свекровь готовила ужин. Всё как обычно. Но внутри что-то изменилось.
Вечером я достала старый альбом с фотографиями. Нашла одну — Новый год, 2001-й. Ёлка, мама, я — четырёхлетняя, в красном платье. И Тарас. В синем свитере. Смотрит в камеру и улыбается.
Чужой человек.
Или нет?
Я вспомнила тот день в суде. Его пустой взгляд. Дрожащие руки. Коляску.
Он правда умирает.
А я — что? Закрыла дверь. Сказала: не моя проблема.
Мама сказала бы, что я правильно сделала. Что он сам ушёл, сам выбрал. Что я ему ничего не должна.
Но почему тогда так тяжело?
Игорь зашёл в комнату:
— Ты чего?
— Да так. Думаю.
— О чём?
— А если бы это был мой настоящий отец? Я бы тоже отказала?
Он сел рядом:
— Не знаю. Наверное, нет. Но это другое. Это чужой человек. Ты его не помнишь.
— Но он же помнит меня. Наверное.
Игорь пожал плечами:
— Слушай, не грузись. Ты всё правильно сделала. Мы не можем принять двоих чужих людей. Это наша квартира. Наша жизнь.
Да. Наша квартира. Наша жизнь.
Но почему-то ночью я опять не спала. Смотрела в потолок и думала: а что, если он умрёт? И последнее, что он узнает обо мне, — это то, что я отказала ему в помощи?
Утром позвонила мой юрист:
— Алиса, поздравляю. Они решение не обжаловали. Всё, дело закрыто.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты не рада?
— Рада. Конечно, рада.
Повесила трубку.
Прошло две недели. Я старалась не думать об этом. Работа, дети, быт. Обычная жизнь.
А потом пришло письмо. На электронную почту. От Оксаны.
«Алиса, Тарас умер вчера. Сердце не выдержало. Хоронить будем в Харькове, у него там сестра. Хотела тебе сказать: перед смертью он попросил передать тебе, что не держит зла. Что понимает. Что ты выбрала правильно — свою семью. И что он гордится тобой. Не знаю, правда это или он просто бредил от лекарств. Но передаю. Прости, если что. Оксана».
Я перечитала письмо три раза. Потом закрыла ноутбук и вышла на балкон.
Москва шумела внизу. Машины, люди, жизнь.
Он умер.
И последнее, что он сказал обо мне: что гордится.
Почему?
Я ничего для него не сделала. Отказала. Закрыла дверь.
А он — гордится.
Игорь вышел следом:
— Что случилось?
— Он умер. Тарас.
— А. Ну… соболезную.
— Мне не нужны соболезнования. Я его не знала.
— Тогда почему ты плачешь?
Я вытерла слёзы:
— Не знаю. Правда не знаю.
Он обнял меня. Мы стояли на балконе, и я думала: может, я всё-таки жестокая? Может, надо было помочь? Хоть как-то?
Но ведь у меня своя семья. Свои дети. Своя жизнь.
Я не могла пустить чужих людей в дом. Не могла.
Или могла?
Не знаю. Просто не знаю.
Вечером снова открыла альбом. Посмотрела на фотографию. Тарас в синем свитере улыбается.
Чужой человек, который меня помнил. Который гордился мной.
А я — что?
Дети прибежали, стали тянуть за руки:
— Мама, пойдём играть!
— Сейчас, — сказала я.
Закрыла альбом.
Жизнь продолжается. Моя жизнь.
Но иногда, по ночам, я всё ещё думаю: а если бы я согласилась? Что было бы тогда?
Никогда не узнаю.
И это, наверное, самое страшное — что выбор уже сделан. И вернуть ничего нельзя.
