Вместо эпиграфа
Ностальгия
Н.В. Чуканов
(по мотивам стихотворения
Германа Гессе “Gute Stunde”)
Горит земляника в саду.
Как сладок и полн её дух!
Мне чудится: лишь подожду –
И мама появится вдруг.
Мне чудится: жизнь моя, всё,
Что я пережил, потерял –
Всего лишь причудливый сон,
Похожий на шумный вокзал.
Я снова ребёнок, вокруг –
Прекрасный, таинственный сад,
И страшно подумать, что вдруг
Тот сон возвратится назад.
Мир сада лежит впереди,
Загадочный, полный чудес,
А я не решаюсь войти,
Чтоб он, как мираж, не исчез.
В 1956-1959 годах мы жили в Потсдаме, где служил мой отец. Жили мы в военном городке при большом госпитале. Каждая офицерская семья занимала один этаж в двухэтажном домике (верхний – с балконом или нижний – с верандой). На каждом этаже были две комнаты и большое длинное помещение, на одном конце которого стояла ванна, а на другом находилась кухня с газовой плитой. Газ был не природный и очень ядовитый, все боялись его утечки. Общий туалет располагался на первом этаже. Во всех домах было бойлерное отопление. Отапливали дома угольными брикетами (в каждом подвале находилась печь). Полы было принято натирать мастикой с помощью полотёра. На внешних стенах домика были многочисленные воронки от пуль, которые остались после войны.
Мои представлении о географии тогда ограничивались одной улицей, прилегающей к ней липовой аллеей, гаражом (где служил друг всех детей солдат-шофёр Ваня), берёзовой посадкой, пустырём за ней, гаражными постройками, окрестной свалкой, СЭО, соседним госпитальным парком (где проводились стрельбы), частью парка Сан-Суси и некоторыми другими расположенными рядом местами. Рядом было болото, где росли росянка и щавель. Кроме щавеля, мы ели дикий ревень и дикий лук, в результате чего нас потом лечили от глистов. А за болотом был пустырь, на котором один немец с помощью лошади и ручного плуга распахивал своё поле. А другой немец приходил к окраине этого болота, где росли высоченные буки, и собирал буковые орешки (зачем – не знаю).
На пути от нашей улицы (по которой иногда проносились танки) до липовой аллеи находилось здание казармы из красного кирпича (кажется, 4-этажное). В подвале соседнего с нашим домом трёх(?) этажного здания барочной архитектуры находилась лаборатория криминально-медицинской экспертизы, начальником которой был мой отец. Он часто показывал нам химические опыты, в результате которых происходили взрывы и вспышки, водород, выделившийся в реакции цинка с соляной кислотой, надувал шарики, улетавшие в небо, от слияния двух бесцветных жидкостей образовывались "молоко" или "вино" и т. д. В лаборатории был и скелет в шкафу (в прямом смысле). А немец-препаратор, херр Рихард после вскрытия очередного трупа садился на лавочке и доставал свои бутерброды. Отец удивлялся тому, что он перед этим не мыл рук.
Регулярно к нам в посёлок приходили старьёвщик (он покупал тряпки, алюминий, пластмассу и др.), молочник с бочкой молока и колокольчиком, возвещавшим о его прибытии, трубочист в цилиндре и фраке, обвешанный щётками и другим инвентарём. Был там и немец-садовник, и прочие колоритные личности.
Помню, как в 1957 году отец, прильнув к радиоприёмнику, слушал сообщение о запуске первого советского спутника, и какая это была радость. Регулярно офицеры дежурили и должны были отапливать все дома в посёлке угольными брикетами. Я часто в этом участвовал.
Рядом была свалка, где мы находили всякие интересные вещи (часы, циркуль, россыпь значков Лейпцигской ярмарки...). Была рощица на месте старого сада, в центре которой было несколько сливовых деревьев, обильно плодоносящих осенью.
Конечно, мы выезжали и в лес за грибами, и (в нарушение инструкции начальства – было не запрещено, но «не рекомендовано») в Западный Берлин (тогда ещё не было стены), и на экскурсию на теплоходе по реке Шпрее, но я тогда не связывал пространственно эти места с местом нашего проживания.
Помню, что постоянно задавал отцу философские вопросы о жизни и смерти, о бесконечности вселенной, о космосе и молекулах.
Память хранит множество эпизодов. Как-то во время бессонницы я стал их считать и насчитал больше 1000 (т. е. по одному эпизоду на каждый день пребывания там). И многие из этих эпизодов, как я теперь понимаю, живо характеризуют то время, психологию тех людей, отношения между ними. Большинство офицеров-врачей, работавших тогда в потсдамском госпитале, воевали или работали в госпиталях во время войны. Это были особые люди, с особым характером поведения. Они были очень дружны и часто собирались друг у друга или совершали совместные поездки – за грибами или по реке. Сохранилось множество воспоминаний и о немцах (взрослых и детях), и о русских солдатах, и обо всём укладе жизни в этом военном городке.
В посёлке было много детей в возрасте от 2 до 10 лет (более старших не было, т.к. там была только начальная школа). Дети были из самых разных регионов СССР – из Белоруссии, Украины, Грузии, Москвы, Ленинграда… Каждый из них привнес что-то своё в дворовую культуру (игры, истории, считалки…).
Все эти представления и воспоминания уйдут из жизни вместе с нами. А жаль! Очень хочется поговорить с отцом, о многом расспросить, за некоторые вещи попросить у него прощения, но отца уже давно нет среди живых… Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, как много сделал для меня отец. Поэтому хочется рассказать про него и его удивительную судьбу.
Отец родился 7 июня 1925 года. До войны он и его семья (родители и три сестры) жили в одноэтажном доме на окраине Москвы, где занимали одну комнату (правда, там были ещё сени и большая кухня), а остальную часть дома (с отдельным входом) занимала другая семья. В сарае они держали поросёнка, которого пришлось в сильный мороз взять в дом. В начале 1930-х годов к ним из голодающей деревни приехала пра-прабабушка, которой к тому времени было уже больше 100 лет, и они некоторое время ютились в своей «квартире» всемером.
Когда началась война, отец переехал в Ирбит и поступил в Подольское артиллерийское училище, которое было эвакуировано в Ирбит в 1941 году, а в 1943 году он уже командовал батареей на фронте. Благодаря хорошему знанию немецкого языка, он был назначен командиром разведки полка, дошел до Венгрии (через Сербию) и после ранения остался в Венгрии в качестве коменданта небольшого населенного пункта.
Про войну отец не любил рассказывать, а если рассказывал, то обычно какие-нибудь забавные истории. Как-то в подчинение к нему направили солдата – узбека, и отец в шутку назвал его Насреддином, но оказалось, что его действительно звали Насреддин. После войны Насреддин пригласил отца к себе на родину, и в их честь был устроен большой праздник, зарезали барана, приготовили плов и радовались, что Насреддин вернулся живой и невредимый.
Вернувшись из Узбекистана в Москву, отец поступил на учёбу в Третий медицинский институт, где активно участвовал в работе химического кружка и проявил незаурядные способности к химии. Тогда же он женился.
Мама родилась 5 июня 1923 года в Москве, в семье инженеров. Её мама происходила из старообрядческой семьи (родителями её были врач Бочин из морозовской больницы в Орехово-Зуеве и дальняя родственница предпринимателей Морозовых, которая рано лишилась родителей и воспитывалась в их доме).
Моя мама рассказывала, что в мае 1941 года она ехала со своей мамой (моей бабушкой) в метро. К бабушке подошел красивый офицер и попросил разрешения обратиться к маме. Бабушка разрешила. Он сказал: «Вы очень похожи на мою любимую артистку. Вы не её родственница?». Оказалось, что это случайное сходство (не знаю, какую артистку он имел в виду). После этого он проводил маму и бабушку до дома, а через неделю сделал маме предложение стать его женой. Но пришлось подождать ещё две недели до совершеннолетия мамы (5 июня 1941 года). 22 июня началась война, тот офицер ушел на фронт и погиб в первых боях. А мама осталась в Москве, дежурила на крышах и тушила зажигательные бомбы.
Тут надо немного рассказать о моём деде по отцу, Петре Митрофановиче Чуканове. Когда началась война, его не призвали на фронт, т. к. ему уже было больше 50 лет. Его обязанностью было сопровождать составы с коровами с Урала и из Западной Сибири ближе к линии фронта, где этих коров забивали для снабжения фронта продовольствием. Консервная промышленность тогда не справлялась с полной переработкой мяса, а в летнее время мясо в дороге портилось. Дед рассказывал, как он беспокоился о том, чтобы довезти коров живыми и жаловался на непонимание диспетчеров на узловой станции, которые почему-то не считали коров стратегическим грузом. На этой почве возникали конфликты. Позже эта история получила продолжение. Мой тесть, который в это же время как раз служил диспетчером на узловой железнодорожной станции Дёма (это пригород Уфы), рассказал, что ему было предписано в первую очередь пропускать стратегические грузы, но какой-то несознательный комиссар, сопровождавший задержанный состав, устроил скандал, утверждал, что его груз срочный и даже достал пистолет и грозился данными ему полномочиями расстрелять диспетчера за вредительство. Возможно, это был мой дед.
У моего отца был явный педагогический талант. В Потсдаме он нам, 5-летним детям читал лекции по химии в такой занимательной и доступной форме, что они помнятся до сих пор. Вот фрагмент одной лекции.
«Я сейчас покажу вам фокус. Вот я сливаю две пробирки с водой и образуется как бы красное вино. А теперь я сливаю две другие пробирки и образуется как бы молоко. На самом деле все вещества состоят из атомов и молекул. Когда встречаются две разные молекулы, они могут обменяться атомами и образуются новые молекулы с другими свойствами, например, другого цвета. А теперь смотрите: Я насыпаю на фарфоровую пластинку порох и поджигаю. Порох спокойно горит. А теперь я кладу на эту пластинку инициирующее взрывчатое вещество и тоже поджигаю. Произошел взрыв, потому что это вещество горит быстро и тепло выделяется так быстро, что его поток опережает звук. Вы думаете, что воздух не имеет веса? Это не так, но есть кое-что ещё легче воздуха. Это водород. Водород есть в соляной кислоте. Вот я бросаю в соляную кислоту цинковый порошок, и цинк вытесняет из неё водород. Теперь я надуваю этим водородом резиновый шарик, и он всплывает в воздухе, потому что он легче воздуха. Так дерево всплывает в воде, потому что дерево легче воды».
Это только одна лекция, а их было много. Например, после того как при непонятных обстоятельствах был застрелен солдат, отец рассказал, как, смыв налёт с гимнастёрки в месте, куда попала пуля, он доказал, что там есть следы селитры, а значит, выстрел был сделан в упор.
Ещё одна лекция была про свойства металлов. Отец показал, как металлический натрий реагирует с водой с образованием водорода и взрывами образующейся гремучей смеси, продемонстрировал свойства натрия – то, что он мягкий, легко режется ножом и объяснил, почему он хорошо хранится под слоем керосина. Дальше он рассказал, что железо ржавеет потому что окисляется, а алюминий не окисляется, потому что у него окислен только внешний тонкий слой, который защищает его. А в присутствии ртути защитная плёнка не образуется, и алюминий начинает быстро окисляться прямо на глазах (и он продемонстрировал этот опыт).
Как-то отец начал заниматься со мной немецким языком, но потом решил, что лучше меня каждый день на несколько часов отдавать в немецкую семью. Такая семья нашлась. Она состояла из фрау Вольф и её сына, которого она называла Михель. Эту семью порекомендовали знакомые, сообщив, что фрау Вольф любит русских. Мне было 5 лет, а Михелю – 12. Теперь я понимаю, что он родился в 1946 году и, скорее всего, его отцом был русский, а «Михель» - это неправильно произнесенное имя Михаил (имя Михель для Германии странно, потому что это слово означает «простофиля»). Надо напомнить, что после войны браки граждан СССР с иностранцами были запрещены.
В соседнем с нами доме жила грузинская семья с двумя детьми – девочкой по имени Русико, моей ровесницей, и её младшим братом. Мои родители удивлялись, что брату Русико за обедом наливали немного сухого вина – ведь ему было 4 – 5 лет. Как-то зимой 1955 – 1956 года выпал обильный снег. А надо сказать, что для Потсдама это явление довольно редкое. Снег если и выпадал, то вскоре таял, а как-то под Новый год случилась гроза. Но в ту зиму выпало много снега, и мы с Русико стали лепить снеговика. Проходивший мимо офицер помог нам поднять снежный ком. Снеговик получился на славу, и мы разошлись по домам. На следующий день мы с соседскими ребятами затеяли игру в войну. Вооружившись игрушечными саблями, мы атаковали врага, в роли которого был выбран тот самый снеговик, и я с увлечением присоединился к этой атаке (вчера была одна игра, а теперь другая – да и понятно, что снеговик всё равно скоро растает), но вдруг я увидел в окне плачущее лицо Русико, и это меня остановило. Я понял, что для неё снеговик был чем-то большим, чем игра.
В наш посёлок иногда приходили немецкие дети лет 5–6. Они приходили большими группами человек по 20, мы стояли по разные стороны шлагбаума, они нас обзывали разными обидными словами (типа ihr, russische Schweine – вы, русские свиньи). Мы не оставались в долгу и тоже кричали что-то вроде «немец-перец-колбаса» или «Гитлер капут». Дети постарше, подростки лет 12 играли в войну. Все они были одеты примерно одинаково (шорты, короткие юбки, гольфы). Игры их были жестокие. Они брали противников в плен, связывали и пытали. Но были и другие немецкие дети. Он приходили поодиночке, интересовались нашей жизнью и выражали желание поближе познакомиться.
Убедившись в бесполезности моего пребывания в немецкой семье (с точки зрения обучения немецкому языку), родители пригласили гувернантку, фрау Вольтраут, у которой были явные педагогические способности и некоторые представления о русском языке. Ей было предписано каждый день три часа со мной гулять и разговаривать.
Теперь я иногда забываю, зачем пришёл на кухню, но в детстве всё запоминалось в мельчайших подробностях, которые сохраняются в памяти до сих пор. Например, как-то фрау Вольтраут пришла неожиданно рано, я только что позавтракал, и она произнесла две фразы, которую я в точности помню: «Gehe und wasche dich. Wasch die Hände und das Gesicht mit Seife und putz die Zäne» («Пойди умойся. Вымой руки и лицо с мылом и почисти зубы»). Помню, меня удивляли некоторые немецкие обороты. Например, буквальный перевод фразы «на улице идет дождь» - «снаружи оно дождит» (es regnet draußen), а буквальный перевод слова «имеется» - «оно даёт» (es gibt). Я никак не мог понять, кто это «оно».
После войны немецкий язык был очень популярен. Моё первое знакомство с ним произошло ещё до отъезда в Германию – в детском саду летом 1956 года (мне только что исполнилось три года). У нас была долговязая воспитательница, которая иногда произносила что-то по-немецки. Например, такой стишок «Айн, цвай, драй, фир – Пионире хайсен вир. Фюнф, зехс, зибен, ахт – Алле штеен ауф дер вахт» («Раз, два, три, четыре – наше имя пионеры. Пять, шесть, семь, восемь – все стоим на страже»).
Лингвистическое отступление
Вообще немецкий язык довольно похож на русский, есть много общих корней, падежи, три рода (мужской, женский и даже средний), широкий набор суффиксов и приставок…), но при сравнении с русскими аналогами немецких слов обращает на себя внимание одна особенность: русские аналоги либо идентичны по смыслу немецким словам, либо более экспрессивны, обозначают что-либо более грандиозное или трагичное. Вот несколько примеров
Шмерц (боль, нем.) – смерть.
Кюссен (целовать, нем.) – кусать.
Веттер (погода, нем.) – ветер.
Турм (башня, нем.) – тюрьма.
Мауэр (стена, нем.) – замуровать.
Грабен (яма или могила, нем.) – гроб.
Баух (живот, нем.) – брюхо.
Мюкке (комар, нем.) – муха.
Крусте (корка, нем.) – короста.
Варм (тёплый, нем.) – вар (кипяток, рус. диал.).
Небель (туман, нем.) – небо…
Обратных примеров я не нашёл.
Пример другого рода: Schalter (по-немецки буквально «включатель») переводится на русский язык как выключатель. Очевидно, эти различия связаны с какими-то особенностями национального характера.
Последнее время английский язык повсеместно принят в качестве международного. Несмотря на свою примитивность (отсутствие падежей и родов, почти отсутствие спряжения (I see, you see, we see, they see), крайне бедный набор суффиксов и приставок, единообразное образование множественного числа…), английский язык имеет ряд преимуществ: он прост для изучения, оперирует короткими словами и требует точности формулировок.
На это англоязычные люди обычно возражают, что английский язык тоже богатый, там много времён, но в русском их тоже много, временные формы образуются с помощью суффиксов и приставок и мы не называем их разными временами. Например, формы Он сел, Он сидел, Он посидел, Он сиживал, Он стал сидеть, Он садился, Он уселся, Он усаживался и т.д. в русском языке относят к одному времени (прошедшему).
Способов образования множественного числа в русском языке тоже много: сорт – сорта, мост – мостЫ, корт – кОрты, лист – листья, чёрт – черти…
Немцы с трудом различают некоторые звуки. Например, слова собор, забор и запор для них звучат почти одинаково (я это неоднократно проверял на знакомых немцах). А фраза «косил косой косой косой (на песчаной косе)» непостижима даже для немцев, хорошо говорящих на русском языке.
Но вернемся к Потсдаму 1950-х годов. Мы с мамой приехали в Потсдам осенью 1956 года. Запомнилось, как наш сосед по купе сказал, что мы проезжаем мимо Брестской крепости. На вокзале нас встретил отец и сразу отвёз на «газике» к нашему дому. Мимо дома проезжала пожилая немка на велосипеде, и меня это удивило: до этого я воспринимал велосипед как детскую игрушку. Отец стал показывать нашу квартиру, привёл нас на веранду и сказал, что здесь у нас ремонт. Поэтому я первое время называл веранду «ремонтом». Потом я вышел во двор и меня встретили два моих ровесника – Саша Хоменок из Речицы (Белоруссия) и Андрей Белов из Ленинграда. Саша строго сказал: «Видишь доски рядом с кучей угольных брикетов? Не трогай их. Мой старший брат Жора будет строить из них шалаш». Жора действительно построил шалаш, мы лежали там вчетвером и он читал нам вслух книги.
Детские игры были очень разнообразные: каждый ребёнок привносил традиции того места, где он жил до приезда в Германию. Война закончилась недавно, и были популярны разные речёвки про Гитлера. Например, такая: «Внимание, внимание, говорит Германия. Сегодня утром под мостом поймали Гитлера с хвостом». Или надо было взять горсть песка, подбрасывать его на ладони и по мере того, как песка становилось меньше, говорить: «Столько ем, столько пью, столько … даю…», перечислялись те, кому что-то даю, а когда песка на ладони не оставалась – говорили «Столько Гитлеру даю». Я подсмотрел, как девочки делали «секреты»: надо было выкопать ямку, положить туда какие-нибудь фантики или цветы, накрыть стеклом от разбитой бутылки и закопать так незаметно, чтобы никто не нашёл. Так как снег выпадал редко, вместо игры в снежки мы играли в каштаны, которые всю зиму имелись в изобилии. Было очень неприятно, когда каштан попадал в лоб. Ещё мы запускали китайские фонарики – миниатюрные воздушные шары из тонкой рисовой бумаги, в которых горячий воздух создавался маленькой горелкой. Иногда мы ходили в гости в соседний домик и там, на балконе играли в лото.
У нас дома, в углу комнаты была гора игрушек, большая часть которых мне была не интересна. Это были разные машинки, кубики, музыкальные игрушки, Ванька-Встанька и много всего другого. Как-то родители ушли из дома. Я открыл окно, позвал соседских детей и стал раздавать им игрушки. Выстроилась целая очередь. Я раздал почти всё. Себе оставил только юлу и плюшевого мишку, которому потом делал уколы, и от сырости опилки у него внутри сгнили. Родители меня за это не ругали. Более ценные игрушки (пули, свисток, лупу, бинокль) я хранил отдельно в ящике письменного стола.
Других развлечений, кроме игр, было немного. Для детей устраивали новогоднюю ёлку. В клубе иногда показывали кинофильмы (запомнились фильмы «Золушка», «Дело было в Пенькове», «Не имей сто рублей» и «Жажда»). К развлечениям относились и стрельбы, на которые собирались все офицерские семьи, и каждая семья болела за своего отца семейства. Иногда мы выезжали в лес за грибами. Грибы росли и в парке рядом с госпиталем.
Верхний этаж домика, в котором мы жили, занимала белорусская семья по фамилии Чмир. Таня Чмир была всего на год старше меня, но постоянно занималась моим воспитанием – учила рисовать, танцевать, а также разным ролевым играм. 1 сентября 1959 года она первый раз пошла в школу, а вернувшись, усадила меня за «парту» и преподала первый урок.
У Таниной мамы было хорошее чувство юмора. Как-то я сидел на подоконнике, у раскрытого окна на втором этаже. Она сказала мне: «Слезь, а то упадёшь». Я сказал: «Не слезу. Я тут главный, я маршал», на что она ответила: «А я – генералиссимус. А ну, маршал!...». В другой раз она напевала песенку «Капитан, капитан, улыбнитесь, ведь улыбка – это флаг корабля…». Я повторил за ней, только вместо «флаг» спел так, как мне послышалось – «план», и она предложила мне изобразить улыбку, похожую на план корабля.
Обычным местом прогулок был парк Сан-Суси с дворцом, искусственными руинами, китайским чайным домиком, прудами с лебедями и утками, которых мы кормили хлебом. Как-то на одной из минералогических конференций я разговорился с моим коллегой профессором Йозефом Булем, и оказалось, что мы оба родились в мае 1953 года, жили в Потсдаме в 1956 – 1959 годах и часто гуляли в парке Сан-Суси. Скорее всего, мы там встречались. Мир тесен!
Солдат-шофёр Ваня постоянно возился со своей «победой», что-то ремонтировал, чистил, подкачивал шины. Мы крутились вокруг него и выпрашивали разные детали. Однажды мы увидели, что Ваня что-то читает и плачет. Мы спросили, почему он плачет. Он ответил: «Письмо от мамы получил».
В посёлке при госпитале жила портниха (не знаю, была ли это штатная портниха или она занималась этим в частном порядке), и мама обращалась к ней по мере того, как менялась мода. Помню, что сначала в моду вошли плиссированные юбка (из ткани, сложенной в виде гармошки), а потом - женские брюки. Когда мой дед тяжело заболел, мама поехала в этих брюках в Москву, и там какой-то прохожий посмотрел на неё неодобрительно и назвал стилягой.
В то время практиковались разные методы лечения и профилактики заболеваний, некоторые из которых теперь кажутся экзотическими. Например, широко использовались синий свет, банки, пиявки, горчичники, нюхательные карандаши с ментолом; детям давали витаминные препараты (рыбий жир, пивные дрожжи, безалкогольное пиво, аскорбиновую кислоту в порошке), иногда – препараты брома для снижения возбудимости и ещё какие-то разнообразные профилактические средства, назначения которых я до сих пор не знаю. Пропагандировался маргарин как замена сливочного масла, не содержащая вредного холестерина, но отец в это не верил и предпочитал масло.
Во время нашего проживания в Германии отношение моего отца к немцам изменилось. Во время войны все немцы воспринимались как враги. Как-то я бросал камешки через ограду и увидел, как из-за ограды выходит женщина, которая держится за голову. Я испугался и побежал к отцу, чтобы рассказать про это. Отец спросил: «Это была русская или немка?». Я ответил: «Кажется, немка». Тогда отец сказал: «Ну, тогда ничего страшного». Но впоследствии отец подружился с несколькими немцами, и я помню его фразу о том, что не все немцы фашисты. Тогда было в ходу слово «фашисты», а не «нацисты», как сами они себя называли.
В небольшом парке рядом с нашим посёлком водились разные животные – белки, ежи, мыши и даже косуля. Рассказывали, что раньше белки не боялись людей и брали еду из рук, но потом, когда какой-то малолетний сорванец стал стрелять в белок из рогатки, они перестали приближаться к людям.
В конце мая 1959 года мои родители получили путёвку в санаторий в Евпатории. На меня путёвки не было, поэтому меня пристроили в дом какой-то одноногой женщины, где уже проживало около десятка детей. Эта женщина участвовала в войне с японцами в Китае и рассказывала нам про это. Дом этот стоял во дворе, отделённом стеной от оживлённой улицы, по которой ходили трамваи. Как-то я засунул руку в дыру в стене и обнаружил там деньги – довольно много мелких монет достоинством 10, 15 и 20 копеек. Потом я показал этот клад родителям, но они это никак не прокомментировали. Потом я понял, что это, скорее всего, были деньги какого-то нищего. А нищих и инвалидов на улицах Евпатории было много. Безногие инвалиды ездили на примитивных тележках, представлявших собой тележку на роликах. Ездили они, отталкиваясь от земли двумя металлическими предметами, похожими на пресс-папье. Ещё по улице ходил точильщик, выкрикивая «Точить ножи-ножницы!». Часто родители брали меня на прогулки или на пляж.
Для того, чтобы гулять со мной в другое время, родители наняли девицу лет 16-17 по имени Катя (спустя 6 лет мы встретили её в Судаке, она была уже замужем). Как-то во время одной из таких прогулок мы увидели людей, собравшихся вокруг какого-то объекта на тротуаре. Оказалось, что это был скорпион. В другой раз к Кате подошли какие-то солдаты, она оставила меня и ушла с ними в магазин, а я чуть не попал под трамвай. После этого Катю отправили в отставку.
Мы уехали из Москвы в Германию поздней осенью 1956 года. Москва этого времени оставила у меня унылое впечатление. Прохожие ходили с озабоченным видом, в серых одеждах, на ногах – боты или калоши. Машин на улицах было мало, зато попадались лошади, запряженные в телеги. Однажды дед привёл меня на Красную площадь, показал мавзолей Ленина и Сталина с портретами обоих вождей, говорил, как называются встреченные редкие автомобили («это – эмка, а это – пикап»). На площади дежурила конная милиция. У деда был телевизор с миниатюрным экраном и линзой-увеличителем, запомнился замечательный мультфильм «Конёк-Горбунок».
В 1959 году мы вернулись в Москву. Была поздняя осень, но от былой серости ничего не осталось. Наступила хрущёвская «оттепель», уже прошёл международный фестиваль молодёжи и студентов, люди начали получать отдельные квартиры, красиво одеваться. На улицах стало много машин. Очень много было молодёжи (сказался послевоенный бэби-бум, в 1959 году этим детям было 12-14 лет, но для меня они были почти взрослыми). Последующее время (с 1959 по 1963 год) вспоминается как праздник. Мы часто ездили в Парк культуры с аттракционами, на ВДНХ, в планетарий, в зоопарк, на разные выставки и в разные музеи. Были мы и на скандальной выставке абстракционистов, разогнанной Хрущёвым. Как-то к нам прибежала соседка и сказала: «Наш человек в космосе!». Прохожие на улицах радовались, незнакомые люди поздравляли друг друга. Мы хорошо знали почти всех в нашем подъезде 9-этажного дома (тогда он назывался «Генеральский дом», т. к. когда-то там жили в основном семьи генералов, но после войны квартиры «уплотнили» и в некоторых из них жило по две семьи, отнюдь не генеральских). После 1963 года этот праздник пошёл на спад, в чём-то наступило разочарование, люди становились всё более разобщёнными и циничными.