Цена заботы
— Мариша, дверь! Я вся в мыле! — крикнул Егор из ванной, перекрывая шум воды.
Марина захлопнула ноутбук, где ещё светилась страница интернет-банка с остатком по ипотеке, и торопливо прошла в прихожую. В замке уже настойчиво скреблись.
На пороге стояла мама. Нина Петровна, как всегда, выглядела безупречно: элегантное тёмно-синее пальто, аккуратная вязаная шапочка, на плече объёмная сумка. И улыбка — та самая, ласково-выжидательная, от которой у Марины с детства сжималось что-то под ложечкой.
— Привет, доченька! Я ненадолго, по делу.
— Здравствуй, мам. Заходи.
Нина Петровна вошла, распространяя вокруг себя запах улицы и дорогих духов. Окинув цепким взглядом прихожую, она задержалась на потёртом коврике у двери.
— Ой, а этот страх божий всё лежит? Я думала, вы давно поменяли. Весь вид портит.
Марина промолчала, привычно пропуская шпильку мимо ушей, и пошла на кухню. Мать последовала за ней, но по пути заглянула в детскую.
— Лёвушка! Дашуля! Бабушка пришла!
Дети вылетели из комнаты вихрем.
— Бабуля! — Даша повисла на шее у Нины Петровны, Лёва солидно пожал протянутую руку.
После обязательных объятий и раздачи шоколадок («Только после ужина!» — строго предупредила бабушка, подмигивая внукам), Нина Петровна прошла на кухню и водрузила свою сумку на стол.
— Егорушка дома? — спросила она, расстёгивая молнию.
— Сейчас выйдет.
Марина поставила чайник. Мать достала из сумки не гостинцы, как обычно, а серую канцелярскую папку.
— Вот, Марина, я тут подумала, — начала она, развязывая тесёмки. — Дача моя. Тяжело мне стало. Спина ноет, крыльцо покосилось, за садом уход нужен. Одна я не тяну.
— Хочешь продать? — Марина обернулась, держа в руках банку с заваркой.
— Ну что ты! — всплеснула руками Нина Петровна. — Продать — это как предать. Столько сил вложено! Я решила вам её отдать.
Марина замерла. Из ванной вышел Егор, вытирая голову полотенцем.
— Здравствуйте, Нина Петровна. Что отдать?
— Дачу, Егор. Вам. По договору ренты.
Егор опустился на стул, вопросительно глядя на тёщу.
— Это как?
— Очень просто. Дача переходит в вашу собственность сейчас. Но я должна быть уверена, что на старости лет не останусь у разбитого корыта. Поэтому мы заключим договор. Вы мне — заботу и содержание, я вам — недвижимость. Всё честно.
Мать выложила на стол несколько листов, испещрённых мелким шрифтом.
— Вот, ознакомьтесь. Тут всё прописано. Ежемесячная выплата пятнадцать тысяч рублей. Еженедельные визиты для помощи по хозяйству. Оплата лекарств и врачей по необходимости.
Марина взяла верхний лист. Буквы прыгали перед глазами: «Пожизненное содержание с иждивением», «Рентополучатель вправе расторгнуть договор в одностороннем порядке при нарушении условий».
— Мам, еженедельные визиты? — тихо спросила она. — Каждое воскресенье?
— Ну это формальность, дочка! — отмахнулась Нина Петровна. — Просто чтобы было зафиксировано. Я же не монстр, буду входить в положение. Но мне важно знать, что я не брошена. А дети летом на свежем воздухе будут, ягоды, речка...
Егор взял договор из рук жены. Его лицо стало непроницаемым.
— Нина Петровна, «формальность» в суде не работает. Тут написано: «обязанность посещать и оказывать помощь в быту не реже одного раза в неделю». И пятнадцать тысяч. Ежемесячно.
— Егор, ты что, торгуешься? — обиженно поджала губы тёща. — Я вам целое имение отдаю! А ты копейки считаешь?
— Я считаю наш бюджет, Нина Петровна. У нас ипотека и двое детей.
— Вот именно! Дети! Им раздолье нужно, а не пыльный город. Я же для них стараюсь!
Нина Петровна встала, поправляя шарф.
— В общем, думайте. Я не тороплю. Документы оставлю, почитайте на досуге. Но помните: я ведь не вечная. Мне гарантии нужны.
Когда за матерью закрылась дверь, на кухне повисла тишина. Даша вбежала с рисунком:
— Мам, смотри! Это наша новая дача! Я там качели нарисовала!
Марина погладила дочь по голове, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Иди играй, солнышко.
Егор сидел, уткнувшись в бумаги.
— Пятнадцать тысяч. Плюс лекарства. Плюс бензин каждую неделю. Марин, это кабала.
— Не говори так.
— А как? Это не подарок, это покупка в рассрочку с неизвестной конечной ценой. И с правом продавца забрать товар обратно в любой момент.
— Мама не такая...
— Марин, это бизнес-сделка. Только условия диктует одна сторона.
Вечером Марина позвонила Лере, подруге-юристу.
— Лер, слушай, тут такое дело... Договор ренты. Мама предлагает.
Лера выслушала молча, потом вздохнула так тяжело, что в трубке зашуршало.
— Марин, беги.
— В смысле?
— В прямом. Рента — это самый скользкий вид сделок. Любая просрочка платежа, любой пропущенный визит — и договор расторгается. Дача возвращается маме, а все выплаченные деньги остаются у неё. Ты понимаешь? Ты можешь десять лет платить, делать ремонт, а потом один раз не приехать из-за гриппа — и остаться ни с чем.
— Но она же мама...
— В суде нет мам, Марин. Есть стороны договора. Я видела такие дела. Старушки-божьи одуванчики превращаются в акул, когда дело доходит до «недостаточного ухода». Не ввязывайся. Хочешь помогать — помогай так. Без кандалов.
Марина положила трубку. За окном шумел весенний дождь, смывая остатки снега. Ей было страшно. Страшно отказать матери, страшно обидеть её. Но ещё страшнее было представить свою жизнь, расписанную по пунктам чужого договора.
Через три дня Нина Петровна позвонила сама. Голос был ледяным.
— Ну что? Надумали? Или Егор опять против?
— Мам, мы вместе решаем...
— Понятно. Значит, против. Жалко ему денег на старую тёщу. Ладно. Живите как знаете.
Гудки в трубке прозвучали как приговор.
Вечером зашла свекровь, Валентина Сергеевна. Простая, шумная женщина, она принесла пирог с капустой и сразу заняла половину кухни. Узнав о ситуации, она покачала головой.
— Ох, девка, и не вздумай. У меня соседка так племяннице квартиру отписала. Племянница пять лет её обихаживала, а потом бабка влюбилась в деда из соседнего подъезда, расторгла договор через суд — мол, суп был недосолен — и выгнала девку.
Марина посмотрела на Егора. Тот молчал, но его взгляд говорил красноречивее слов.
Они отказались. Нина Петровна устроила скандал, обвинила дочь в чёрствости и неблагодарности, и демонстративно перестала звонить.
Лето прошло в городе. Дети гуляли в парке, ездили с родителями на речку по выходным. Дашины мечты о качелях остались на бумаге.
А осенью Нина Петровна слегла. Инсульт.
Марина мчалась в больницу, забыв про все обиды. Сидела у кровати, кормила с ложечки, меняла бельё. Егор возил лекарства, оплачивал сиделку. Никаких договоров, никаких условий. Просто потому, что надо.
Однажды, когда Нина Петровна уже начала садиться, она взяла Марину за руку. Хватка была слабой, пальцы дрожали.
— Прости меня, дочка.
— За что, мам?
— За ту папку. Я ведь думала, что только бумажкой можно привязать. Боялась, что бросите. А вы вон оно как... Сами.
Марина сжала сухую ладонь матери.
— Мы же семья, мам. Нам не нужны договоры, чтобы любить.
Дачу они всё-таки отремонтировали. Сами, постепенно, без обязательств. И следующим летом Даша качалась на качелях, которые построил папа, а Нина Петровна сидела на веранде, укутавшись в плед, и смотрела на них. И в этом взгляде больше не было страха одиночества. Только покой.