— Виталь, ты чего замер? Неси тарелки, стынет же все. И майонез достань, тот, что в синей пачке, он поострее.
Марина смахнула со лба прилипшую прядь, оставив на виске мучной след. На кухне стоял тяжелый, густой дух жареного лука и духовки — запах, который обычно обещает праздник, но сегодня почему-то раздражал до тошноты. Двадцать пятое декабря. Католическое Рождество, будь оно неладно, хотя они сроду его не отмечали. Просто повод собрать стол, отрепетировать Новый год. Ну и свадьбу. До неё оставалось три недели.
Виталий не двигался. Он сидел на табуретке у окна, ссутулившись так, что лопатки острыми углами выпирали через тонкий домашний свитер. Пальцы правой руки теребили край клеенки. Шорк-шорк. Шорк-шорк. Этот звук въедался в мозг, как зубная боль.
— Виталий! — Марина грохнула противнем о подставку. — Ты оглох?
Он дернулся. Не так, как пугаются внезапного шума, а как человек, которого выдернули из тяжелого сна. Медленно поднял голову. Лицо у него было серое, какое-то рыхлое, словно он не спал неделю. Или пил. Но бутылка водки, запотевшая, красивая, стояла на столе нетронутой.
— Марин, — сказал он. Голос сиплый, будто в горле песок. — Сядь.
— Чего сесть? Курица сохнет. Гости через час. Ленка с мужем, твои эти... Петровы. Сядь, говорит.
Она схватила полотенце, вытерла руки. Жесткие махровые петли царапнули кожу. Что-то было не так. В воздухе висело что-то липкое, страшное, оно перебивало запах курицы с чесноком. Виталий никогда не смотрел на неё так — сквозь, мимо, в стену за её спиной.
— Не придут они, — он наконец перестал теребить клеенку и сцепил руки в замок. Костяшки побелели. — Я отменил.
— Что отменил? Гостей? Ты с ума сошел? У меня холодец застыл, шуба пропиталась, я с шести утра у плиты пляшу! — Марина шагнула к нему, уперев руки в бока. Фартук натянулся на груди. — Какая муха тебя укусила? Давление? Или опять мама твоя позвонила, настроения нет?
— Свадьбы не будет, Марин.
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел — натужно, с присвистом, давно надо было мастера вызвать, да все денег жалели, копили на банкет. Теперь этот гул казался грохотом турбины самолета.
Марина медленно опустилась на соседний табурет. Ноги вдруг стали ватными, чужими.
— Повтори.
Виталий полез в карман, достал пачку сигарет, хотя Марина сто раз запрещала курить на кухне. Чиркнул зажигалкой. Огонек заплясал в его трясущихся пальцах.
— Я женюсь на другой, — выдохнул он вместе с дымом. Дым был едкий, дешевый. — Она беременна. Извини.
Слово "извини" прозвучало так буднично, словно он наступил ей на ногу в трамвае.
Марина смотрела на него и видела каждую пору на его носу, каждую седую волосину в трехдневной щетине. Она видела пятно от кофе на рукаве. Видела, как дергается жилка у него на шее. Картинка была четкой, до рези в глазах, но смысл слов не доходил. Мозг отказывался это переваривать.
— Беременна? — переспросила она. Голос был чужой, скрипучий. — Виталик, тебе пятьдесят пять лет. У тебя простатит и радикулит. Какая, к черту, беременна?
— А вот такая, — он вдруг озлобился, вскинул подбородок. Защитная реакция труса. Нападать, когда страшно. — Молодая. Здоровая. Не то что... мы.
— Не то что я, ты хотел сказать? — Марина почувствовала, как внутри, в животе, начинает закипать холодная, ледяная злость. Не истерика, нет. Истерика — это для слабых. А тут было другое. Будто кто-то включил внутри прожектор и высветил все углы. — Кто она?
— Это неважно.
— Кто. Она.
— Катя. С работы. Из планового.
Марина хмыкнула. Смешок вышел коротким, лающим.
— Катя? Та рыжая, у которой брекеты? Ей же двадцать пять. Она тебе во внучки годится, идиот старый.
— Не смей! — он стукнул кулаком по столу. Бутылка водки звякнула. — У нас любовь. Настоящая. А с тобой... с тобой просто привычка была. Удобство. Борщи твои, рубашки глаженые. Я задыхался, Марина! Я жил как в болоте! А с ней я... я живой. И ребенок будет. Сын.
Он говорил штампами. Дешевыми фразами из сериалов по каналу "Россия", которые сам же и переключал с брезгливостью. "Задыхался". "Болото".
Марина встала. Медленно подошла к плите. Выключила газ под курицей. Движения были экономными, четкими. Щелчок. Огонь погас.
— Значит, сын, — сказала она в спину. — А то, что мы три года жили, деньги в одну кубышку складывали, ремонт этот чертов делали — это болото? То, что я тебя после микроинсульта выхаживала, судна выносила — это я тебя душила?
— Не попрекай! — Виталий вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. — Я тебе все оставил! Мебель, технику! Я только вещи свои заберу.
Он метнулся в коридор. Марина услышала звук молнии. Вжик.
Она вышла следом. В прихожей стояла сумка. Большая, спортивная, с которой они ездили в Турцию в позапрошлом году. Она была уже собрана. Стояла у двери, аккуратно прикрытая его курткой.
— Ты давно собрался? — спросила Марина, прислонившись к косяку. Руки скрестила на груди, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.
— С утра, — буркнул он, запихивая в боковой карман свои тапки. Старые, стоптанные тапки. Зачем они ему в новой жизни? — Пока ты в магазин ходила.
— А сказал сейчас. Ждал, пока я на стол накрою? Пока салаты нарежу? Чтобы что? Чтобы напоследок пожрать домашнего?
Виталий покраснел. Пятна пошли по шее, некрасивые, багровые.
— Я момента искал! Не знал, как сказать!
— Ты трус, Виталик. Обычный, дешевый трус. Двадцать пятое декабря. Подарок мне сделал?
Он не ответил. Натягивал ботинки, прыгая на одной ноге, пыхтел. Шнурок лопнул. Виталий матернулся, судорожно пытаясь завязать узел на обрывке. Марина смотрела на его сутулую спину, на проплешину на макушке, и вдруг поняла: ей не жалко. Ей не больно от потери *его*. Ей больно от того, какой дурой она была.
— Ключи положи, — сказала она сухо.
Он замер.
— Марин... тут такое дело...
— Ключи. На тумбочку.
— Я не могу пока. Мне... мне пока некуда идти.
Марина моргнула. Раз, другой.
— В смысле? У тебя же любовь. Беременная Катя. Сын-наследник.
— Она... она в общежитии живет. Там комендантша зверь, мужиков не пускает. Мы думали... короче, я пока здесь перекантуюсь. Пару дней. В зале, на диване. Я тихо буду.
Марина рассмеялась. Это было страшно. Она хохотала, запрокинув голову, до слез, до икоты. Звук отражался от стен узкого коридора, бил по ушам.
— Ты... ты серьезно? — она вытерла выступившую слезу. — Ты бросаешь меня, сообщаешь, что другая баба от тебя брюхата, и просишься переночевать? Виталик, ты в своем уме?
— Ну а куда мне?! На улицу? Зима же! Марин, будь человеком! Мы же не чужие люди!
— Вон, — сказала она тихо.
— Что?
— ВОН ПОШЕЛ! — рявкнула она так, что с вешалки упала ложка для обуви.
Виталий вжался в дверь. В его глазах мелькнул испуг, смешанный с какой-то детской обидой.
— Ты... ты истеричка. Я всегда знал. Мама права была.
Он схватил сумку, дернул замок. Дверь распахнулась, впуская в теплую, пахнущую едой квартиру холодный подъездный сквозняк.
— Ключи! — крикнула Марина.
Он швырнул связку на пол. Ключи звякнули, подпрыгнули и заскользили по ламинату к её ногам.
— Подавись! — крикнул он уже с лестничной площадки. — Стерва! Я на развод завтра подам! И на раздел имущества! Половина квартиры моя! Мы ремонт вместе делали! Чеки у меня все есть, я копировал!
Дверь захлопнулась.
Марина осталась стоять в тишине. В ушах звенело. "Чеки копировал". Господи. Он готовился. Он, этот плюшевый, диванный Виталик, который не знал, где лежат его собственные носки, копировал чеки на обои и ламинат. Пока она выбирала шторы, пока мечтала, как они будут стареть вместе, он ксерокопировал чеки.
Она сползла по стене на пол. Прямо на холодный ламинат. Рядом валялась связка ключей с брелоком в виде Эйфелевой башни — она подарила ему этот брелок на годовщину знакомства.
Нужно было поплакать. Женщины в таких ситуациях плачут. Рыдают, размазывают тушь, бьют посуду. Но слез не было. Была только пустота. Гудящая, звенящая пустота. И дикая усталость.
Она посмотрела на часы. Семь вечера. Скоро Новый год. У всех праздник. Огоньки, мандарины, "Ирония судьбы". А у неё — остывшая курица и копия чеков на линолеум.
Марина встала. Колени хрустнули. Она прошла на кухню. Курица на противне выглядела жалко — сморщенная, коричневая тушка. Марина взяла противень и, не перекладывая в тарелку, опрокинула всё в мусорное ведро. Вместе с картошкой, чесноком и мечтами о семейном ужине.
Достала телефон. Надо позвонить Ленке, сказать, что все отменяется. Палец завис над кнопкой вызова. А что сказать? "Муж ушел к молодой"? Стыдно. Господи, как стыдно-то перед людьми. Пятьдесят два года, а её кинули, как девчонку.
В этот момент телефон в руке завибрировал. Смс. От банка.
Марина уставилась на экран. Цифры плясали. Триста пятьдесят тысяч. Это были "свадебные". Деньги на ресторан, на ведущего, на путевку в санаторий, куда они хотели поехать после росписи. Они лежали на накопительном счете. На *его* счете, потому что у него там процент был выше, зарплатный проект, или как он там врал...
Она метнулась к серванту. Там, в глубине, за парадным сервизом, лежала жестяная коробка из-под печенья. Их "подушка безопасности". На черный день.
Коробка была легкой. Слишком легкой. Марина сорвала крышку.
Пусто.
Только листок бумаги, вырванный из блокнота в клеточку. На нем знакомым, корявым почерком:
*"Марин, не злись. Мне нужно семью поднимать. Кате рожать скоро, врачи, коляска... У тебя зарплата хорошая, ты выкрутишься. А мне старт нужен. Я верну, как на ноги встану. Честно"*.
— Тварь, — прошептала Марина.
Она села на пол, прямо среди кухни. Вот теперь накрыло. Не от того, что ушел. От того, что обокрал. Выгреб всё, до копейки. Оставил её в пятьдесят лет с голой задницей и неоплаченной коммуналкой.
Он не просто ушел. Он её уничтожил.
В дверь позвонили.
Марина вздрогнула. Вернулся? Совесть проснулась? Или забыл что-то? Паспорт? Зарядку?
Ярость, горячая, ослепляющая, поднялась волной. Она вскочила, схватила со стола тяжелую скалку — сама не зная зачем. Просто чтобы было что-то в руке.
Подлетела к двери, распахнула её настежь, набирая воздух в грудь, чтобы выплеснуть всё, что накипело.
— Ты, скотина, ты...
Слова застряли в горле.
На пороге стоял не Виталий.
Там стояла женщина. Крупная, в дорогой шубе, распахнутой на груди, в меховой шапке. Ей было лет шестьдесят, не меньше. Лицо властное, жесткое, губы поджаты в нитку. А рядом с ней, держась за её локоть, жалась девчонка. Совсем молоденькая, худенькая, в кургузом пуховичке, из-под которого действительно выпирал круглый животик месяца шестого. У девчонки были красные, заплаканные глаза и брекеты на зубах. Та самая Катя.
— Вы Марина Сергеевна? — спросила женщина в шубе. Голос у неё был как гудок паровоза — низкий, мощный.
— Я, — машинально ответила Марина, опуская скалку.
— Отлично, — женщина шагнула через порог, бесцеремонно оттесняя Марину плечом. — Заходи, Катька, не стой на сквозняке, тебе вредно.
Они ввалились в прихожую. Женщина огляделась, поморщилась при виде разбросанной обуви (Виталий, когда убегал, раскидал ботинки), и уперла тяжелый взгляд в Марину.
— Я Тамара Игоревна. Мать вот этой дуры, — она кивнула на беременную. — А Виталий ваш где?
— Его нет, — Марина прислонилась к стене. Сил сопротивляться этому вторжению почему-то не было. Сюрреализм происходящего зашкаливал. — Он ушел. К вам. То есть... к ней.
Тамара Игоревна хмыкнула.
— К нам он не дошел. И трубку не берет.
— Мама, может с ним что-то случилось? — пискнула Катя.
— Случилось, конечно, — отрезала мать. — Совесть у него отсохла, если была. Послушайте, милочка, — она снова повернулась к Марине. — Мы тут не чаи гонять пришли. Этот ваш... Ромео престарелый наплел моей дурехе, что у него бизнес, квартира в центре и счет в банке. Обещал золотые горы. А сегодня выясняется, — она сделала паузу, разглядывая Маринину скалку, — что он кредит на её имя взял. Три миллиона. Под залог моей дачи. Якобы на "расширение бизнеса" перед свадьбой.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Какой кредит?
— Потребительский, грабительский! — рявкнула Тамара Игоревна. — Катька доверенность подписала, дура влюбленная. Он деньги сегодня обналичил и пропал. А еще он сказал Кате, что эта квартира — его. И что вы — его больная сестра, за которой он ухаживает, но скоро сдаст вас в пансионат.
Марина открыла рот. Закрыла. Воздуха не хватало.
— Сестра? — прохрипела она. — В пансионат?
— Ну, судя по вашему виду, вы вполне здоровы, — Тамара Игоревна прошла в кухню, по-хозяйски отодвинула стул и села. — Значит так. Ищем этого гада. Вместе. Потому что если он с деньгами сбежит, я не только его из-под земли достану, я и вас... привлеку. Как соучастницу. Схема-то семейная, небось?
— Я не соучастница! — взвизгнула Марина, швыряя скалку на тумбочку. — Он у меня самой триста пятьдесят тысяч украл! И накопления из шкатулки!
Беременная Катя вдруг громко, в голос зарыдала, сползая по стене:
— Он сказал, что любит меня-я-я... Что мы на Мальдивы полетим...
— Заткнись! — рявкнули Марина и Тамара Игоревна одновременно.
Они переглянулись. В глазах у обеих зажглось понимание: это не просто драма. Это война. И враг у них общий.
В этот момент телефон Марины снова пискнул. Новое уведомление. Она посмотрела на экран и почувствовала, как волосы на затылке начинают шевелиться. Это было сообщение от Виталия. Фотография.
На фото был посадочный талон. Рейс "Москва — Ереван". Вылет через сорок минут.
И подпись: *"Не ищите. Я устал. Я ухожу. Будьте счастливы, девочки"*.
— Он в аэропорту, — сказала Марина мертвым голосом. — Улетает.
Тамара Игоревна вскочила так резко, что стул упал.
— В каком?! Домодедово? Шереметьево?
— Не видно... Сейчас, увеличу... Внуково.
Тамара Игоревна схватила Марину за руку. Хватка у неё была железная.
— У меня машина внизу. Джип. Если пробок нет — успеем перехватить до паспортного контроля. Одевайся.
— Что? Я никуда не...
— ОДЕВАЙСЯ, Я СКАЗАЛА! — взревела Тамара Игоревна так, что задребезжали стекла. — Это мои три миллиона! И твои триста тысяч! Ты хочешь подарить их этому козлу и остаться тут сопли жевать? Или мы поедем и оторвем ему всё, что у него еще не отвалилось?!
Марина посмотрела на свои домашние тапки. Потом на перепуганную Катю. Потом на фото билета.
Злость трансформировалась. Она стала холодной, расчетливой и острой, как скальпель.
Она сорвала с вешалки пуховик.
— Поехали. Только сапоги надену. Катя, ты остаешься здесь. Дверь никому не открывать. Салат в холодильнике.
— Но я...
— Сидеть! — скомандовала Марина. — Мы привезем тебе твоего "папу". Или то, что от него останется.
Они выбежали на лестницу. Лифт не работал — как всегда. Марина бежала вниз по ступенькам, перепрыгивая через две, и слышала сзади тяжелое дыхание Тамары Игоревны.
Двадцать пятое декабря. Праздник к нам приходит.
На улице мела метель. Злая, колючая крошка била в лицо. Джип Тамары, огромный черный "Крузак", стоял прямо на газоне, перегородив выезд соседу.
— Садись! — Тамара прыгнула за руль.
Двигатель ревел. Они сорвались с места, взметая грязный снег. Марина вцепилась в ручку над дверью.
— У нас тридцать минут, — сказала Тамара, выруливая на проспект на красный свет. — Молись, чтобы рейс задержали.
Марина не молилась. Она представляла лицо Виталия, когда он увидит их вдвоем.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.