В городе Ноябринске осень была не временем года, а живой хозяйкой. Она не просто приходила — она расхаживала по улицам, меняя наряды и настроение, и от ее капризов зависела жизнь каждого.
Бывала она Веселой и Солнечной. В такие дни она надевала платье из золотого
листопада, и ее дыхание было прохладным, но ласковым. Воздух звенел, как
хрусталь, а солнце, уже не жаркое, а бархатное, заливало светом площади
и скверы. В Городском саду мамы качали на качелях смеющихся детей, а
старики, прищурившись, грели кости на лавочках.
— Бабушка, смотри, листик на ладошке танцует! — кричала девчушка в синем комбинезоне.
— Это не листик, Машенька, — улыбалась бабушка. — Это Осень тебе открытку шлет. Золотую.
И правда, весь город был похож на одну большую, сияющую открытку. Люди
улыбались друг другу, забыв о вечной спешке. В такие дни Осень-Хозяйка
была щедра и добра.
Но ее настроение могло перемениться в один миг. На смену золотому платью
приходил серый, промозглый плащ. И тогда по Ноябринску гуляла Осень
Дождливая.
Небо нависало низко-низко, становясь пятым фасадом домов. Дождь не лился, а
сеялся, мелкий, назойливый, словно бесконечная сетка. Он затуманивал
окна, превращал асфальт в зеркало, в котором путались отражения фонарей и
огней рекламы.
Люди прятались под зонтами, спешили в укрытие, становились молчаливыми.
— Опять эта слякоть, — ворчал мужчина в кафе, вытирая капли с очков. — До работы еле доехал.
— Зато природу питает, — философски заметил бариста, готовя ему двойной эспрессо. — Без этого дождя и травка весной не взойдет.
Дождливая Осень была не злой, а строгой. Она заставляла замедлиться, посмотреть на город сквозь мокрое стекло, зажечь лампу дома и просто помолчать.
А потом приходила она — Осень Затяжная. Самая трудная пора. Золото уже
истоптали в грязь, дожди вымыли из мира все краски, остались только
оттенки серого и грязно-коричневого. Дни становились короче, ночи —
длиннее и чернее. Небо превращалось в сплошную свинцовую тучу, из
которой то и дело сыпалась колкая крупа.
В такие дни в Ноябринске поселялась усталость. Люди ходили, сгорбившись,
кутались в шарфы. Сквозь стены домов пробирался неуловимый холод. Дети
переставали шалить на улице, предпочитая им теплые квартиры. В воздухе
висел один и тот же вопрос, который кто-нибудь да произносил вслух, стоя
в очереди в магазине или глядя в окно:
— Ну когда уже эта зима придет? Доколе можно ждать?
Затяжная Осень проверяла город на прочность. Она дразнила, оттягивала свой уход, оставляя мир в этом безвременье. Но именно в эти дни, когда терпение
было на исходе, и рождался общий, тихий, но настойчивый зов.
Его нельзя было услышать ушами, но его чувствовали все. Он витал в пар от
дыхания на улице, в том, как люди внимательнее смотрели на календарь, в
том, как старушка у подъезда, кормя воробьев, говорила:
— Скоро, птахи, скоро наша Зимушка-Зима вас белым хлебом угостит. Потерпите чуть-чуть.
Его шептали матери, укутывая детей: «Спи, скоро снежок пойдет, будем горку
строить». Его думали взрослые, мечтая о новогодних каникулах, о хрусте
снега под ботинками, о ясном морозном небе.
Это был зов. Приглашение. Мольба.
— Зимушка-Зима, приходи! Смени эту унылую гостью. Наведи у нас свой, белый и чистый, порядок.
И вот однажды утром просыпаешься, и что-то не так. В доме непривычно
светло. Подходишь к окну, и сердце замирает. Затяжная Осень ушла, не
оставив и следа. Ее серый плащ бесшумно скользнул за горизонт.
А весь Ноябринск, каждый его дом, каждое дерево, каждый фонарь, укрыт
идеально чистым, пушистым снегом. Воздух свеж и звонок. На детской
площадке уже слышен визг и смех.
Тихо, без лишних слов, в город вошла Зима. Услышав зов, она пришла, чтобы
укутать Ноябринск в свое белое одеяло, дать ему отдохнуть и набраться
сил перед новой весной. А Осень, исполнив свою роль, отступила, чтобы
через год снова начать свой разноцветный и такой непредсказуемый путь по
знакомым улицам.