Великая мечта Просвещения, провозгласившая человеческий разум верховным арбитром истины и прогресса, к концу XX столетия пережила глубокую метаморфозу. Тот самый научный разум, что подарил человечеству антибиотики и полеты в космос, раскрыл структуру ДНК и проник в тайны квантового мира, оказался поразительно беспомощным перед фундаментальной задачей проектирования желаемого будущего. Всеобъемлющая критика научного разума, развернувшаяся в философии, социологии и культурологии, продемонстрировала, что за безупречным фасадом объективности и нейтральности скрываются ценностные предпосылки, властные интересы, историческая ограниченность и культурные предрассудки. В результате был утрачен главный инструментарий Модерна — универсальная вера в то, что существует единственно верный, научно обоснованный путь в грядущее, который можно рассчитать, спроектировать и реализовать подобно инженерному сооружению.
Истоки этой веры уходят корнями в интеллектуальную революцию XVII века. Галилей, провозгласивший, что «книга природы написана на языке математики», и Ньютон, сформулировавший универсальные законы механики, открыли новую эпоху. Природа предстала как грандиозный механизм, чьи законы могут быть постигнуты через строгий эксперимент и дедукцию. Этот триумф естествознания породил соблазн распространить тот же механистический метод на всю область человеческого — на мораль, политику, экономику, право. Утописты-социалсты, такие как Сен-Симон и Шарль Фурье, страстно мечтали о замене архаичного управления людьми на рациональное управление вещами, осуществляемое кастой ученых-инженеров и технократов. Позитивизм Огюста Конта провозгласил, что человеческое общество проходит те же стадии развития, что и познание: от теологической (где доминирует вера) через метафизическую (где господствуют абстракции) к научной, или «позитивной» стадии, где все вопросы — от морали до политики — будут решаться объективными, верифицируемыми методами.
Апофеозом этой веры стал технократический идеал середины XX века — эпохи больших нарративов и грандиозных социальных инженерий. Казалось, что любые социальные, экономические и даже экологические проблемы могут быть решены подобно сложным инженерным задачам — через точный расчет, математическое моделирование, системный анализ и оптимальное планирование. Будущее виделось гигантским чертежом, который нужно лишь корректно выполнить, опираясь на неоспоримые данные науки. Государственное планирование, урбанистические проекты, социальные реформы — все это осуществлялось под знаменем научной обоснованности. Однако именно в этот момент триумфа сама наука и ее разум подверглись беспрецедентной рефлексивной критике изнутри, расшатавшей самые основы этой парадигмы.
Одним из первых и самых мощных ударов по технократической утопии стала критическая теория Франкфуртской школы. Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в своей знаменитой работе «Диалектика Просвещения» (1947) провели глубокий анализ самой природы разума. Они показали, что разум, стремясь к тотальному господству над внешней природой, неумолимо обращается в свою противоположность — иррациональный миф. Инструментальный разум (instrumentelle Vernunft), сводящий все сущее к количественным показателям, алгоритмам, эффективности и управляемости, превращает в объект манипуляции не только природу, но и самого человека, его внутренний мир, культуру и социальные отношения. Научно-техническая рациональность, освободив человечество от страха перед богами и силами природы, сама становится новой тоталитарной силой, оправдывающей социальное угнетение, манипуляцию сознанием и администрирование жизнью во всех ее проявлениях. Прогресс, по их горькому заключению, оборачивается регрессом, а обещанная «полностью просвещенная земля» сияет в исторической перспективе «знаком триумфального бедствия».
Юрген Хабермас, другой ключевой представитель Франкфуртской школы, развил и систематизировал эту критику, предложив фундаментальное различение между инструментальным и коммуникативным разумом. Инструментальный разум, направленный на эффективное достижение заданных целей, абсолютно законен и необходим в сферах естественных наук, техники и экономики. Трагедия современности, по Хабермасу, заключается в том, что этот тип рациональности вышел за свои системные границы и начал тотальную колонизацию жизненного мира (Lebenswelt) — той сферы человеческого бытия, где царят интерсубъективное общение, культура, мораль, личный опыт и спонтанные социальные практики. Когда к экзистенциальным вопросам о смысле жизни, справедливости, счастье или общественном благе подходят с той же меркой эффективности, калькуляции и управления, что и к строительству моста или оптимизации производственной линии, происходит культурная и экзистенциальная катастрофа. Будущее, спроектированное исключительно инструментальным разумом, рискует оказаться технократическим кошмаром — предельно эффективным, рационально выверенным, но абсолютно бесчеловечным и лишенным смысла.
Параллельно в англо-американской философии науки Томас Кун в своей революционной работе «Структура научных революций» (1962) нанес сокрушительный удар по наивному образу науки как кумулятивного, поступательного движения к абсолютной истине. Он показал, что развитие науки — это не плавное накопление знаний, а череда сменяющих друг друга парадигм — систем убеждений, ценностей, методов и стандартных решений, принимаемых научным сообществом в определенный исторический период. Нормальная наука протекает в рамках господствующей парадигмы, но по мере накопления аномалий, которые не могут быть объяснены в ее рамках, наступает кризис, завершающийся научной революцией — сменой парадигм. Эта смена происходит не в результате появления новых неопровержимых фактов, а подобно смене гештальта, коллективному «переключению восприятия» научного сообщества. Такие переходы связаны не только с логикой, но и с конвенцией, убеждением, авторитетом, а подчас и социально-психологическими факторами. Это означало, что даже в самом сердце научного разума — в естествознании — царит не непреложная логика, а изменчивый, конвенциональный консенсус сообщества. Если нет единого, объективного научного метода, гарантирующего доступ к истине, то на каком прочном основании можно строить единственно верный проект будущего?
Еще более радикальную и разрушительную критику предпринял Пол Фейерабенд в своей нашумевшей книге «Против метода» (1975). С его точки зрения, история науки — это не упорядоченный процесс, а хаотическое нагромождение случаев, контринтуитивных догадок, риторических уловок и внерациональных влияний. Теории побеждали не благодаря своей строгой логичности и соответствию фактам, а часто вопреки им, благодаря пропаганде, художественному убеждению, поддержке властных структур и социальным контекстам. Фейерабенд провозгласил, что единственным методом, не препятствующим прогрессу науки, является принцип «допустимо всё» . Наука, с этой точки зрения, ничем принципиально не отличается от мифа, магии или религии — это просто одна из многих идеологий, с переменным успехом претендующих на истину. Такой эпистемологический анархизм ставил под сомнение саму возможность апеллировать к «Науке» как к монолитному и безупречному авторитету для легитимации каких-либо глобальных социальных проектов.
В социологии знания Питер Бергер и Томас Лукман в своей основополагающей работе «Социальное конструирование реальности» (1966) показали, что даже самые, казалось бы, объективные и незыблемые реальности — включая научные факты и теории — являются, по сути, продуктом социального соглашения, процессов институционализации, легитимации и привыканию. Научные истины — это не зеркальное отражение природы «как она есть», а интерсубъективные конструкции, созданные, поддерживаемые и передаваемые определенными сообществами в определенных исторических и культурных условиях. Этот подход окончательно подрывал представление о науке как о внеисторическом и надкультурном феномене.
Наконец, глобальный экологический кризис стал суровым практическим опровержением технократической веры во всемогущество научного разума. Пестициды ДДТ, призванные повысить урожайность, отравляли почву, воду и живые организмы; дешевая и эффективная атомная энергия породила риск тотальных катастроф по чернобыльскому сценарию и нерешимую проблему радиоактивных отходов; пластик, символ научно-технического прогресса, превратился в одну из главных угроз для океанических экосистем. Стало ясно, что узкоспециализированные научно-технические решения, будучи блестящими в своей предметной области, зачастую не способны учесть сложность, нелинейность и взаимосвязь глобальных природных и социальных систем. Системный кризис требовал системного, холистического мышления, которое не сводится к простой сумме узконаучных экспертиз.
Следствием этой тотальной, многоуровневой критики стала глубокая и, по-видимому, необратимая утрата инструментария для проектирования будущего.
Во-первых, был утрачен сам легитимный субъект такого проектирования. Кому можно доверить создание глобального проекта будущего? Ученым-экспертам? Но критика Куна и Фейерабенда показала, что их разум не нейтрален, он погружен в парадигмальные предпосылки и корпоративные интересы научного сообщества. Политикам и государственным деятелям? Но они, как правило, руководствуются сиюминутной электоральной выгодой, идеологическими догмами и логикой властного соперничества. «Народу» или «гражданскому обществу»? Но в условиях ценностного и культурного плюрализма позднего Модерна не существует единой коллективной воли или общего блага, а есть лишь столкновение и конкуренция множества частных интересов, картин мира и жизненных стратегий.
Во-вторых, был утрачен единый язык, единая система координат и метрика для этого проекта. На чем основывать выбор конечных целей? На бесконечной максимизации экономического роста, измеряемого через ВВП? Но критическая теория и экологическая мысль убедительно показали, что такой рост может быть формой социальной и экологической иррациональности, ведущей к истощению планеты и отчуждению человека. На увеличении агрегированных показателей «счастья» или «удовлетворенности жизнью», измеряемых с помощью социологических опросов или даже биохимических маркеров? Но это немедленно вызывает вопросы о том, кто и как будет определять, что такое подлинное счастье, не приведет ли эта утопия к новой, изощренной биотехнологической форме контроля и унификации человеческих переживаний. Научный разум может предложить эффективные средства для достижения заданных целей, но он принципиально бессилен и нем перед фундаментальным вопросом о целях как таковых. Этот вопрос оказывается ценностным, экзистенциальным, этическим, а значит, лежащим за пределами научной компетенции и требующим иных — философских, культурных, религиозных — способов осмысления.
В-третьих, было радикально подорвано доверие к самой идее линейного, однонаправленного прогресса. Будущее перестало восприниматься как нечто однозначно лучшее прошлого, как светлая точка в конце исторического пути. Оно стало многовариантным, турбулентным, насыщенным глобальными рисками и принципиальной непредсказуемостью. В таких условиях любое «проектирование» будущего, любая попытка навязать истории единый, обязательный для всех сценарий, выглядит либо наивной и опасной утопией, либо тоталитарной узурпацией права будущих поколений на их собственный, еще не написанный исторический выбор.
Таким образом, критика научного разума оставила нас в ситуации глубокого и драматического парадокса. С одной стороны, мы как никогда остро нуждаемся в рациональном, ответственном, дальновидном и глобальном планировании, чтобы сообща справиться с вызовами антропоцена — от стремительного изменения климата и утраты биоразнообразия до развития искусственного интеллекта и биоинженерии. С другой стороны, мы в значительной степени разуверились в том единственном инструменте, который, как нам казалось на протяжении трех столетий, для этого и был предназначен, — в чистом, объективном, ценностно-нейтральном научном разуме.
Мы оказались подобны капитанам могучего океанского лайнера, вышедшим в открытый океан и вдруг обнаружившим, что их самые точные навигационные карты ненадежны и отражают лишь частные перспективы, компас подвержен систематическим отклонениям, а сами они, члены команды, не могут договориться о том, к какой же земле держать путь и что вообще считать желанной гаванью. Будущее, которое в зените эпохи Модерна виделось ясным и детализированным инженерным проектом, сегодня превратилось в зыбкий, туманный и многоголосый горизонт неопределенности.
Задача, которая стоит перед человечеством в XXI веке, — это не простое возвращение к старым догмам научного разума и не окончательный отказ от рациональности в пользу иррационализма. Это поиск новой, более сложной, рефлексивной, скромной и ответственной формы рациональности, которая могла бы реинтегрировать инструментальную эффективность науки с практической мудростью гуманитарного знания, с этической чуткостью, с экологическим сознанием и с признанием онтологической значимости инаковости — всего того, что не укладывается в прокрустово ложе расчета. Нам нужен разум, способный не столько «проектировать» будущее как пассивный объект, сколько бережно, диалогически и ответственно его «взращивать», признавая свою принципиальную ограниченность, открываясь непредсказуемости живого и постоянно сверяя свои действия с тем, что всегда будет оставаться за пределами любой формализации и любого проекта — с самой тайной человеческого существования и бытия мира.