Алёна выросла в той самой российской глубинке, где асфальт заканчивается, а жизнь только начинается. Бабушка Прасковья Ивановна воспитывала внучку одна – родители девчонки разбились на трассе, когда той едва три года стукнуло. Девяностые, знаете ли, дороги – как минное поле, а машины – консервные банки на колёсах.
Росла Алёнка ладной, статной. К шестнадцати годам такой красавицей обернулась, что местные ухажёры к калитке вереницей тянулись. Косу русую до пояса отрастила, глаза синие – прямо как небо после дождя. Да и башка у девчонки варила неплохо – в школе одни пятёрки, в районе на олимпиадах побеждала.
Женихи так и вились – кто с букетом полевых цветов, кто на мотороллере "Муравей" подкатывал. Но Алёна носа не задирала, говорила: "Рано мне ещё, учиться надо". Бабушка только вздыхала – боялась, что внучка в старых девах останется.
А судьба, знаете ли, она как карты тасует – когда надо, сама нужную масть подкинет.
Подружка Алёны, Светка – та ещё штучка была, вечно куда-то её таскала. В то лето притащила на мотокросс в райцентр.
– Алён, там такие ребята классные! – щебетала Светка, накручивая на палец жвачку "Turbo". – Короче, сама увидишь!
На пыльном пустыре человек триста собралось. Движуха была что надо – моторы ревут, пыль столбом, пацаны в кожаных куртках с сигаретами "Прима" важно переминаются. Девчонки в джинсах-варёнках и кислотных лосинах визжат на трибунах.
И тут Алёна его увидела. Паша. В потёртой кожанке, с волосами до плеч, на "Явахе" – настоящий байкер, как из американских фильмов. Взгляд цепкий, улыбка нахальная. Он пролетел мимо, окатив девчонок грязью, обернулся – и подмигнул. Прямо Алёне.
У неё в животе что-то перевернулось. Бабушка говорила: "Любовь – она как грипп, внезапно накрывает". Вот и накрыло.
После заезда Паша сам подошёл, протянул руку в машинном масле:
– Павел. Друзья – Пашка. А ты откуда такая?
Алёна сглотнула:
– Из Берёзовки...
– Далековато, – усмехнулся он. – Ну ничего, довезу.
Закрутилось у них всё по-взрослому. Паша каждые выходные на мотоцикле в Берёзовку мотался, бабушка Прасковья только головой качала: "Ох, внученька, не к добру это". Но разве остановишь молодых?
Через полгода Паша привёз Алёну к себе домой – познакомить с мамашей. Дом в райцентре приличный, двухэтажный, ещё при Советах построенный. А на крыльце – Антонина Васильевна. Женщина как танк: массивная, с железной завивкой, губы поджаты, взгляд – рентген.
– Это она? – процедила сквозь зубы. – Деревенская?
Паша обнял Алёну за плечи:
– Мам, это Алёна. Мы поженимся.
Антонина Васильевна окинула невестку взглядом, будто корову на рынке оценивала:
– Ну-ну. Посмотрим, какая из тебя хозяйка, девонька.
Свадьбу сыграли скромно – девяностые годы, денег ни у кого. Загс, ресторан "Берёзка", пластинки "Ласкового мая" и водка "Пшеничная". Молодые поселились у Антонины Васильевны – своего жилья не было.
И началось. Свекровь придиралась к каждой мелочи: борщ не так сварен, полы не так вымыты, рубашки не так отглажены. А Паша только плечами пожимал: "Мать характерная, потерпи, Алёнок".
Он пропадал в гараже со своими мотоциклами, на соревнования ездил. А Алёна терпела.
Прошло два года. Алёна уже научилась обходить свекровины колючки стороной, Паша всё так же гонял на своих железных конях. Жизнь текла, как вода в деревенском роднике – тихо, привычно.
А потом рванул.
Паша участвовал в областных соревнованиях. Алёна дома ждала, телевизор смотрела – крутили "Санта-Барбару". Вдруг звонок в дверь. На пороге – Ромка, Пашкин друган, белый как мел:
– Тётя Тоня, Алёна... Паша разбился. В больнице.
Антонина Васильевна рухнула на стул, Алёна – в обморок.
В реанимации Паша лежал обмотанный, как мумия. Переломы, сотрясение, внутренние травмы. Врач – мужик уставший, в мятом халате – вышел к ним через три часа операции:
– Жить будет. Но... – он замялся, – есть осложнения. Из-за травм – бесплодие. Детей иметь не сможет.
Антонина Васильевна схватилась за сердце. Алёна оцепенела – они с Пашей мечтали о детях, имена уже выбирали.
Когда Паша пришёл в себя, первым делом спросил:
– Мам, я... я теперь никогда не стану отцом?
И тут свекровь выдала:
– Сынок, не волнуйся! Алёна беременна! Ты будешь папой!
Алёна чуть со стула не упала. Какая беременность?! Какой ребёнок?!
Вечером Антонина Васильевна загнала Алёну на кухню. Включила чайник "Тефаль" – последний писк тогда был – и заговорила тихо, но жёстко:
– Слушай меня внимательно, девонька. Сын мой после такой новости жить захотел. Понимаешь? ЖИТЬ! А узнает, что я наврала – петлю на гвоздь повесит.
– Но я же не беременна! – Алёна дрожала. – Как вы могли?!
– А вот и станешь, – свекровь прищурилась. – У меня план есть.
План был страшный. Антонина Васильевна предложила... Ромку. Пашкиного лучшего друга. Мол, похож на сына, тоже русый, высокий. Никто не заметит.
– Вы с ума сошли?! – Алёна вскочила. – Я мужа люблю!
– И я сына люблю! – рявкнула свекровь. – Хочешь, чтобы он умер?! Врачи сказали – любой стресс опасен!
Алёна рыдала всю ночь. Утром Антонина Васильевна подсыпала ей в чай какие-то таблетки – "успокоительное", сказала. Алёна поплыла, как в тумане.
Очнулась уже в квартире у Ромки. Он сидел рядом, растерянный:
– Алён, тётя Тоня всё объяснила. Я... я не хочу, но если надо ради Пашки...
Дальше – как в страшном сне. Через месяц тест показал две полоски.
Антонина Васильевна довольно кивнула:
– Молодец. Теперь главное – сроки подогнать.
Паша выздоравливал медленно. Ходил на костылях, мрачнел, а потом узнал про "беременность" – и ожил. Глаза загорелись, снова шутить начал. Алёна смотрела на мужа и душа разрывалась.
Антонина Васильевна всё просчитала, как опытный шахматист. Сроки беременности, анализы, врачей – всё купила, всех подмазала. В девяностые за бутылку "Столичной" и сотню баксов любую справку делали.
Когда живот начал расти, свекровь объявила:
– Алёнка, поезжай-ка ты к бабушке. В деревне воздух чище, роды легче пройдут.
Паша, хоть и сопротивлялся, согласился – матушка убедила, что так безопаснее. Алёну отправили в Берёзовку на седьмом месяце.
Родила она весной, когда черёмуха цвела. Мальчика. Назвали Сашей. Бабушка Прасковья всю правду вытянула из внучки – и только головой качала со слезами: "Ох, Алёнушка, во что ты вляпалась..."
Антонина Васильевна приехала, посмотрела на младенца – копия Ромки, но Паше сойдёт – и скомандовала:
– Год здесь посидишь. Скажем, что родила раньше срока, но оставили под наблюдением. А потом вернёшься с "семимесячным" богатырём.
План сработал. Когда Алёна вернулась домой, Паша не нарадовался на сына. Целовал, качал на руках, слезами умывался от счастья.
Годы летели, как те самые девяностые – быстро и непредсказуемо. Паша устроился работать механиком в автосервис, деньги появились. Алёна в магазине продавцом подрабатывала. Саша рос крепким пареньком – в отца, как все говорили. Вернее, в того, кого за отца считали.
Антонина Васильевна с внуком носилась, пылинки сдувала. Иногда Алёна ловила на себе тяжёлый взгляд свекрови – мол, помни, кому обязана. Помнила. Каждый божий день.
К двухтысячным Паша с Алёной скопили на однушку в панельной пятиэтажке. Съехали от матери – жить стало легче. Паша с мотоциклами завязал, зато рыбалку полюбил. По выходным на речку ездил, пиво "Жигулёвское" с воблой – красота!
Саша вырос, техникум закончил, женился на Кате – девчонке тихой, хорошей. Через год родился Кирюша. Паша дедом стал – счастью не было предела! Возился с внуком, коляску катал, песни пел.
А вот Антонина Васильевна сдавать начала. Память шалить стала, то забудет что, то наоборот – такое вспомнит, чего не было. Врачи диагноз поставили – деменция, старческое. Переехала обратно к ним, присматривать за ней надо было.
И началось...
Антонина Васильевна окончательно поехала крышей. То кастрюли прятала в шкафу с бельём, то соседку Зинку дочерью своей называла. Но хуже всего – язык развязался.
Как-то раз Катя с Кирюшей в гости пришла. Беременная уже вторым была, живот – как арбуз. Села чай пить, а свекровь вдруг на неё как набросится:
– А ну, потаскушка! От кого залетела?! От Ромки небось! Думаешь, я не знаю?!
Катя в слёзы, Саша мать успокаивать. Алёна побелела – сердце в пятки ушло. Списали на болезнь, мол, бред несёт старушка.
Родился второй внук – Кирюша. Крошечный, орущий, прелестный. Павел с ума сходил от радости – два внука! Вся семья собралась на выписку. И тут Антонина Васильевна, глядя на младенца, заорала на всю палату:
– Знаю я, от кого она родила! От Ромки! Ромка-то лучше работает!
Медсестры зашушукались, Катя в обморок чуть не грохнулась. Павел оторопел:
– Мам, ты что несёшь?!
– Я всё помню! – свекровь тряслась. – Алёнка тоже от Ромки родила! Таблетки я ей подсыпала!
Повисла звенящая тишина. Павел медленно повернулся к жене. Глаза – как у чужого человека.
– Алёна... Это правда?
Павел молчал три дня. Ходил по квартире, как призрак, не ел, не пил. Потом вдруг собрался и поехал в лабораторию – тест ДНК сдавать. С внуком Кирюшей.
Результат пришёл через две недели. Павел разорвал конверт трясущимися руками – и сполз по стене. Не родня. Внук – не внук.
Он примчался к Саше, швырнул бумагу на стол:
– На! Читай! Ты, оказывается, рогоносец!
Саша пробежал глазами – и окаменел:
– Пап, это... как?
– Спроси у матери своей! – Павел был страшен. – Спроси, с кем она спала, пока я в больнице умирал!
Алёна вбежала на крики:
– Паша, постой! Я объясню!
– Объясни?! – он развернулся к ней. – Двадцать пять лет ты мне врала! Двадцать пять лет я растил чужого ребёнка!
– Меня твоя мать заставила! – выкрикнула Алёна сквозь слёзы. – Она сказала, ты умрёшь, если правду узнаешь! Таблетки подсыпала! Я не хотела!
Саша побледнел:
– Мам... Так я... не его сын?
Павел посмотрел на Сашу – и впервые за всю жизнь увидел в нём чужого человека. Развернулся и ушёл. Хлопнула дверь.
Забрал вещи, уехал к матери в старый дом. Запил. Саша искал биологического отца – нашёл через полгода. Ромка оказался.
Саша встретился с Ромкой в какой-то забегаловке. Тот постарел, располнел, лысина. Выслушал – и только плечами пожал:
– Да, было дело. Тётя Тоня попросила – я согласился. Пашку спасали. Извини, сынок.
Саша вернулся домой пустой. Сказал матери:
– Ничего не почувствовал. Чужой он мне. А папа... Настоящий папа – это тот, кто растил.
Полгода Павел не открывал дверь. Саша приходил, стучал, просил прощения. Молчание. А потом Антонина Васильевна совсем плохая стала. Перед смертью сына позвала:
– Паша... Я виновата. Это я всё устроила. Таблетки Алёнке давала. Прости её... Она из-за тебя согласилась.
Умерла свекровь тихо, во сне. На похоронах Павел подошёл к Алёне:
– Я... понял всё. Мать во всём виновата. Ты... ты любила меня?
– Люблю, – прошептала она. – Всегда любила.
Павел кивнул Саше:
– Сын. Ты мой сын. Какая разница, чья там кровь? Я тебя растил. Я твой отец.
Обнялись. Ревели оба – как мальчишки. Жизнь постепенно наладилась. Павел с Кирюшей возился, как с родным. Потому что семья – это не кровь. Это любовь и прощение.
А секреты... Секреты лучше в землю закапывать. Вместе со старыми обидами.