Шлагбаум элитного коттеджного поселка «Сосновый берег» медленно пополз вверх, пропуская мой черный «Гелендваген». Охранник на КПП, дядя Паша, привычно козырнул и улыбнулся.
— Максим Сергеевич, к вам тут... посетитель, — голос охранника в динамике звучал неуверенно. — Говорит, родственник. Папа ваш. Я его пока на гостевой парковке оставил, внутрь не пускаю. Вид у него, честно говоря... не очень презентабельный.
Я ударил по тормозам так резко, что сработала АБС. Машина клюнула носом.
Папа?
Слово это прозвучало в моей голове как выстрел из пистолета с глушителем. Глухой, но смертельный.
— У меня нет папы, дядя Паша, — сказал я в интерком, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы же знаете. Я живу с мамой.
— Да я знаю, Максим Сергеевич. Но он паспорт показывает. Волков Сергей Юрьевич. Фамилия-то ваша. И орет, что права имеет. Грозится полицию вызвать, если сына не увидит.
Волков Сергей Юрьевич.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картинка двадцатилетней давности. Мне пять лет. Я сижу на полу в коридоре, катая пластмассовый грузовик без одного колеса. А папа — высокий, красивый, пахнущий одеколоном «Шипр» и табаком — застегивает большую спортивную сумку.
— Я скоро вернусь, Макс, — бросил он тогда, даже не наклонившись, чтобы меня обнять. — Поживу у тети Лены немного. Мама у тебя... сложная. Нам надо отдохнуть друг от друга.
Он вышел за дверь. И «отдыхал» двадцать лет.
— Максим Сергеевич? — голос охранника вывел меня из транса. — Гнать его?
Я посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. Дорогой костюм, швейцарские часы, уверенный взгляд владельца крупной IT-компании. Мне двадцать пять. Я всего добился сам. Чего мне бояться? Призрака из прошлого?
— Нет, дядя Паша. Пропустите. Пусть подойдет к дому. Я встречу его у ворот.
Я вышел на крыльцо. Вечер был прохладным, пахло хвоей и дождем. За моей спиной светился огнями дом — моя гордость. Триста квадратных метров стекла и бетона, умная система, ландшафтный дизайн. Я построил его для нас с мамой год назад, чтобы она наконец-то уволилась с двух работ и начала жить.
По дорожке, шаркая ногами, шел мужчина.
Если бы я встретил его на улице, я бы прошел мимо. Того статного красавца из моих детских воспоминаний больше не было. Передо мной был старик. Сильно пьющий, потрепанный жизнью старик. Мешковатые джинсы, потертая кожаная куртка времен девяностых, серая щетина и бегающие, водянистые глаза.
Он остановился в метре от меня, разглядывая дом, мою машину, мои туфли. В его взгляде читалась смесь зависти, страха и какой-то наглой надежды.
— Ну, здравствуй, сын, — хрипло сказал он и криво улыбнулся, обнажив желтые зубы. — Бога-а-ато живешь. Не ожидал.
— Здравствуйте, — холодно ответил я. Руки я не подал. — Вы кто?
Он поперхнулся.
— В смысле «кто»? Макс, ты чего? Я отец твой. Сергей. Не узнал, что ли? Ну, понятно, время-то идет. Я постарел, ты вымахал... Орёл! Весь в меня!
— В вас? — я усмехнулся. — Сомневаюсь. Я, в отличие от вас, семью не бросал.
Он поморщился, как от зубной боли, и махнул рукой.
— Ой, давай без старых обид. Кто старое помянет... Молодой я был, глупый. С матерью твоей не сошлись характерами. Бывает. Дело житейское. Ты же взрослый мужик, должен понимать. Бабы — они мозг выносить умеют. Вот я и ушел. Но я же не забывал!
— Не забывали? — я скрестил руки на груди. — Сергей Юрьевич, мне пять лет было. Сейчас двадцать пять. За двадцать лет вы не позвонили ни разу. Ни на день рождения, ни на Новый год. Вы не прислали ни копейки алиментов. Мама работала уборщицей и фасовщицей, чтобы меня поднять. Где вы были, когда мне операцию на аппендицит делали и нужны были деньги на платные лекарства? Где вы были, когда нас коллекторы за долги по коммуналке прессовали?
— Ну, времена были тяжелые! — взвился он, переходя в наступление. — Девяностые, потом кризис! Я сам выживал как мог! Бизнес пытался строить, прогорал... Не до алиментов было. Я думал, вы справляетесь. Лена — баба сильная.
— Лена — баба сильная, — эхом повторил я. — Да. Она справилась. Без вас. Зачем вы пришли?
Отец переступил с ноги на ногу, поежился от ветра.
— Может, в дом пригласишь? Не по-людски как-то, на пороге родного отца держать. Чайку бы горячего. Или чего покрепче. За встречу.
Я смотрел на него и чувствовал странную пустоту. Раньше, в подростковом возрасте, я часто представлял эту встречу. Я думал, что буду орать, бить его, или, наоборот, плакать и просить любви. А сейчас... Я видел перед собой просто чужого, неприятного мужика, который хотел на халяву погреться.
— В дом я вас не пущу. Говорите здесь. Что вам нужно?
Он понял, что нахрапом не вышло. Ссутулился еще больше, сделал жалобное лицо.
— Макс, ну чего ты такой жестокий? Я же к тебе с душой... А ты как прокурор. Помощь мне нужна. Беда у меня.
— Какая?
— Со здоровьем швах. Печень, сердце... Работать не могу. А жить негде. Квартиру я... ну, потерял. Обманули риелторы черные. Живу у знакомого в гараже, но он гонит. Сын, ты же богатый. Я навел справки. У тебя фирма, дом этот... Тебе что, жалко отцу угол выделить? Или деньгами помочь? Я же тебя сделал! Без меня тебя бы не было!
Вот оно. Классика жанра. «Я тебя породил».
— Вы меня сделали биологически, — кивнул я. — На этом ваша роль закончилась. Отцом мне стал дед, который учил меня гвозди забивать. И тренер по боксу, который учил не сдаваться. И мама, которая учила быть человеком. А вы... вы просто донор биоматериала.
— Да как ты смеешь?! — вдруг заорал он, и в его голосе прорезались те самые истеричные нотки, которые я смутно помнил из детства. — Я твой отец! Это по закону! Ты обязан меня содержать! Алименты на родителей никто не отменял! Я нетрудоспособный! Я в суд подам!
В доме открылась дверь. На крыльцо вышла мама.
Она постарела за эти годы, но сейчас, в красивом домашнем платье, спокойная и ухоженная, она выглядела королевой.
Она увидела его. Замерла на секунду.
Сергей увидел её и расплылся в гадкой улыбке.
— О, Ленка! Привет! А ты ничего, сохранилась. Получше, чем тогда, в хрущевке. Скажи своему щенку, чтоб отца уважал!
Мама медленно спустилась по ступенькам. Она подошла ко мне и взяла меня под руку. Её пальцы были теплыми и твердыми.
— Здравствуй, Сережа, — сказала она ровным голосом. Без страха, без злости. С полным равнодушием. — Ты ошибся адресом. Здесь нет твоих родственников.
— Как это нет?! Вон он, стоит! Моя копия! Лен, ну ты-то умная баба. Ну да, виноват. Ну с кем не бывает? Примите блудного отца. Я же не с пустыми руками... вот.
Он порылся в кармане грязной куртки и достал оттуда помятую шоколадку «Алёнка».
— Внукам... Ну, если есть. Или тебе.
Это было настолько жалко, что мне захотелось рассмеяться. Шоколадка за пятьдесят рублей в обмен на обеспечение до конца жизни.
— Уходи, — сказала мама. — У нас ужин стынет.
— Ах так?! — лицо отца перекосилось от злобы. — Гнать меня?! Да я вас... Я на телевидение пойду! К Малахову! Расскажу, как сынок-миллионер родного отца на помойке гноит! Вас вся страна возненавидит! Ты, Макс, репутацию свою потеряешь! Партнеры отвернутся! Дай мне денег! Миллион дай — и я исчезну. А нет — я вам устрою ад.
Шантаж. Последнее прибежище неудачников.
Я достал телефон.
— Алиса, — сказал я в смарт-часы. — Вызови наряд полиции к моему дому. Проникновение на частную территорию, угрозы, вымогательство.
— Ты чего? — испугался Сергей. — Ментов? На отца?
— У меня здесь камеры пишут. И звук тоже, — я указал на неприметный глазок на столбе. — Ты только что пытался вымогать у меня миллион рублей под угрозой распространения порочащих сведений. Статья 163 УК РФ. До семи лет, Сережа.
Он попятился. Вся его спесь слетела мгновенно. Он снова стал жалким стариком.
— Макс... Сынок... Ну шутка же. Ну погорячился. Есть-то хочется. Я три дня не жрал толком.
Я посмотрел на него. На человека, который мог быть моим наставником, другом, опорой. А стал никем.
Мне не было его жаль. Жалость нужно заслужить. Но я не хотел быть зверем.
Я достал из кармана бумажник. Вынул оттуда пять тысяч рублей.
— Вот, — я протянул ему купюру. — Это на билет.
— Куда? — тупо спросил он, хватая деньги трясущимися руками.
— Подальше отсюда. И на еду на первое время. Больше ты не получишь ни копейки.
— Пять тысяч? — он посмотрел на деньги, потом на мой «Гелендваген». — Ты смеешься? У тебя тачка стоит двадцать миллионов! Жмот!
— Это мои двадцать миллионов. Я их заработал. А ты свои возможности пропил двадцать лет назад.
— Я в суд подам на алименты! — визгнул он, отступая к воротам. — Я инвалидность оформлю! Ты будешь платить!
— Подавай, — спокойно ответил я. — Только учти, у меня юристы такие, что они докажут, что ты уклонялся от воспитания. Мы лишим тебя родительских прав задним числом. Или докажем, что ты тунеядец. Ты ни копейки с меня не стрясешь, только на адвокатов потратишься, которых у тебя нет. Уходи, Сергей. Пока полиция не приехала.
Он постоял еще секунду, злобно сверля нас глазами. Потом плюнул на идеально чистую брусчатку.
— Будьте вы прокляты. Не семья, а волки.
Он развернулся и побрел к выходу, сжимая в кулаке красную пятитысячную купюру. Его спина была сгорбленной, походка шаркающей.
Мы с мамой стояли и смотрели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом забора.
— Ты как? — спросил я, обнимая маму за плечи.
Она вздохнула и положила голову мне на плечо.
— Знаешь, Максим... Я двадцать лет боялась этого момента. Думала, что у меня сердце разорвется. Думала, что ты захочешь к нему, или что он тебя настроит против меня.
— Глупости.
— А сейчас смотрю... И мне просто всё равно. Как будто незнакомец прохожий дорогу спросил. Пусто.
— Это хорошо, мам. Это значит, мы свободны.
Мы вошли в дом.
Внутри было тепло, светло и уютно. Пахло запеченной курицей с розмарином. По теплому полу бегал робот-пылесос. На диване валялся толстый рыжий кот, которого мы подобрали на улице в прошлом месяце.
Я налил маме чаю.
— Максим, — вдруг сказала она задумчиво. — А если он правда на ток-шоу пойдет?
Я улыбнулся.
— Пусть идет. У меня в пиар-отделе зубастые ребята сидят. Если надо, мы такую ответную кампанию развернем — закачается. Расскажем, как он нас бросил. Как ты на двух работах гробилась. Люди не дураки, мам. Они видят, кто есть кто.
— Он выглядел больным, — тихо сказала мама. — Может... может, надо было хоть в больницу его устроить?
Я посмотрел на неё с восхищением. Даже после всего, что он сделал, в ней оставалась эта бесконечная женская жалость.
— Мам, он взрослый человек. Он сделал свой выбор. Он мог эти двадцать лет строить жизнь, а не пить. Он мог хотя бы раз позвонить. Если я сейчас начну ему помогать, он сядет нам на шею. Он выпьет из нас все соки, как пил алкоголь. Паразитов нельзя кормить.
Мама помолчала, потом кивнула.
— Ты прав. Ты стал таким жестким, сын.
— Жизнь научила. И отсутствие отца научило. Я знаю цену предательству.
Я подошел к окну. За стеклом начинался дождь. Где-то там, в темноте, брел человек, который дал мне жизнь.
Я вдруг вспомнил, как в пять лет, когда он ушел, я каждый вечер сидел у окна и ждал. Я видел фары машин и думал: «Это папа. Он вернулся. Он привез мне машинку». Я ждал месяц. Год. Три года.
А потом перестал.
И вот сегодня он приехал. Но того мальчика, который ждал машинку, больше нет. Есть Максим Волков, который сам купит себе любой автосалон.
Я задернул шторы.
— Алиса, включи джаз.
Дом наполнился мягкой музыкой. Мы с мамой сели ужинать.
Сегодня я окончательно закрыл дверь в прошлое. И, черт возьми, как же легко стало дышать.
Отец не пошел на телевидение. Видимо, понял, что там его раскатают в пух и прах. Или просто пропил те пять тысяч и забыл о своих наполеоновских планах.
Через полгода мне пришло письмо из суда. Иск об алиментах. Он нашел какого-то бесплатного юриста.
Мои адвокаты решили вопрос за одно заседание. Мы подняли архивы, доказали злостное уклонение от уплаты алиментов в прошлом (мама сохранила все документы от приставов, где значилось, что «должник не найден» или «имущества не имеет»). Суд отказал ему в содержании, признав его «недостойным родителем».
Больше я его не видел.
Говорят, он вернулся в свой родной город, в ту самую «халупу», где начинал.
А я... Я просто живу. Строю бизнес, люблю маму, планирую свою семью.
И я точно знаю одно: когда у меня будет сын, я никогда, ни при каких обстоятельствах, не закрою за собой дверь, оставив его с пластмассовой машинкой в руках. Потому что быть отцом — это не «сделать», это «быть рядом». Всегда.