— А ну положь на место, я сказала! — рявкнула Инна, не оборачиваясь от кухонной столешницы, где она с остервенением кромсала жилистую говядину. Нож со стуком входил в деревянную доску.
— Инночка, ну что ты, право слово, как цепная… — Галина Петровна, женщина крупная, шумная, напоминающая ледокол, крашеный в цвет «баклажан», застыла с хрустальной вазочкой в руках. — Я же просто примериваюсь. Для стола. У тебя она все равно пылится, а на моем юбилее под икру — самое то.
— У меня ничего не пылится. У каждой вещи свое место и время. И для вашей икры время в этом доме не наступит, — Инна отложила нож, вытерла руки о жесткое вафельное полотенце и наконец повернулась.
Взгляд у нее был тяжелый, как мешок с цементом. Никакой истерики, никаких дрожащих губ. Инне было тридцать пять, она работала логистом в транспортной компании, где каждый день материла водителей фур и разгребала накладные, поэтому вывести ее из себя было сложнее, чем сдвинуть с места груженый «КамАЗ» на ручнике.
Галина Петровна поджала губы, на которых помада растекалась в мелкие морщинки, как реки в дельте Нила.
— Виктор! — крикнула она в сторону гостиной. — Ты слышишь, как твоя жена со мной разговаривает? Я, между прочим, мать!
Виктор, высокий, жилистый мужчина с лицом человека, который давно познал дзен через страдание, вошел в кухню. В руках он держал моток изоленты и отвертку — чинил розетку, которую мать «случайно» выдернула, пытаясь включить свой допотопный фен.
— Слышу, мам, — спокойно ответил он. — Инна сказала положить вазу. Положи.
Свекровь ахнула, театрально прижав руку к обширной груди, обтянутой люрексом.
— Ты… ты на её стороне? Против матери? Я же хотела как лучше! Я уже всем сказала! Гости приглашены! Родственники из Сызрани билеты купили!
Вот тут-то и прозвучала та самая фраза, ради которой Галина Петровна притащилась к ним в субботу с утра пораньше, делая вид, что зашла «проведать внуков», которых, к счастью, отправили в лагерь.
— Не начинай даже! Я уже все решила — мой юбилей отмечаем на твоей даче! — заявила она, победно вздернув подбородок. — Там воздух, там беседка, шашлыки. У Петровых в ресторане душно, дорого, а у вас — природа. Я уже и меню составила.
Инна медленно, очень медленно подошла к столу, взяла ту самую вазочку из рук свекрови и с громким звяканьем поставила её в шкаф. Закрыла дверцу. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— На моей даче? — переспросила она тихо. — Галина Петровна, вы, кажется, забыли одну маленькую деталь. Дача — моя. Не наша с Витей. Моя. Я её купила за три года до свадьбы, когда пахала на двух работах и жила на гречке. И документы на неё — на моё имя.
— Ой, да какая разница! — отмахнулась свекровь, плюхаясь на табурет, который жалобно скрипнул. — Вы семья! Все общее! И вообще, я уже задаток отдала за кейтеринг, они адрес записали.
— Какой кейтеринг? — Виктор нахмурился.
— «Праздник живота», — гордо сообщила мать. — Очень приличные ребята. Сказали, привезут шатры, столы… Прямо на газон поставят.
У Инны дернулась щека. Газон. Тот самый газон, который она вычесывала, удобряла и стригла по линейке последние пять лет. Тот самый газон, на который она даже собаку не пускала, если было сыро.
— Нет, — сказала Инна. Просто и коротко.
— Что «нет»? — не поняла Галина Петровна.
— Нет, юбилея на даче не будет. Нет, шатры на газон никто не поставит. Нет, родственники из Сызрани ко мне не поедут. Звоните, отменяйте, переносите в кафе «Ромашка», мне все равно.
— Ты… ты шутишь? — глаза свекрови округлились. — Я уже Людочке с работы похвасталась, что у меня невестка богатая, с усадьбой! Что я их всех приму по-королевски! Ты хочешь меня опозорить?!
— Вы сами себя опозорили, когда решили распоряжаться чужим имуществом, — отрезал Виктор. Он подошел к жене и встал рядом, плечом к плечу. Не заслоняя её, а именно рядом. Как союзник. — Мам, ты границы берега потеряла. Дача — это святое место Инны. Я туда без спросу не езжу. А ты решила там табор устроить.
Галина Петровна покраснела, наливаясь дурной кровью.
— Ах так? Значит, вот как мы заговорили? Подкаблучник! Тряпка! Она тебя околдовала! А ты, — она ткнула толстым пальцем с массивным золотым перстнем в сторону Инны, — ты просто жадная! Жадная, черствая эгоистка! У тебя там тридцать соток, тебе для родной матери мужа жалко куска земли на один вечер?
— Жалко, — кивнула Инна. — Мне жалко моих роз, которые ваши гости вытопчут. Жалко бани, которую вы обязательно перетопите. Жалко моих нервов. И главное — мне жалко моего уважения к вам, которого и так осталось на донышке.
— Я прокляну! — взвизгнула свекровь, поднимаясь. — Ноги моей здесь не будет!
— Отличная новость, — буркнул Виктор. — Мам, давай я тебе такси вызову.
Галина Петровна вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Через минуту входная дверь грохнула с такой же силой.
В квартире повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и тикают часы в коридоре.
Инна выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Она посмотрела на мужа. Виктор устало потер переносицу.
— Она ведь не успокоится, ты знаешь? — спросил он.
— Знаю, — Инна вернулась к мясу. — Она попытается приехать. Она же сказала — адрес дала кейтерингу.
— И что будем делать?
Инна усмехнулась, но улыбка вышла хищной.
— Вить, а помнишь, мы хотели забор менять? Тот, что с лицевой стороны, из профнастила. Хотели на кирпичный.
— Ну?
— Я договорилась с бригадой. Они должны были начать через две недели. Но я сейчас позвоню прорабу. Пусть начинают в пятницу. Как раз перед юбилеем.
Виктор посмотрел на жену с восхищением и легким ужасом.
— Ты хочешь снести забор и выкопать траншею под фундамент прямо в день её приезда?
— Именно. И ворота снимем. И поставим табличку «Осторожно, злая собака». Или нет, лучше: «Частная собственность. Ведется видеонаблюдение. Вход воспрещен». А сами уедем. В Карелию. Ты же давно хотел на рыбалку?
— А если они прорвутся? — усомнился Виктор.
— Куда? В котлован? — хмыкнула Инна. — Пусть празднуют в яме. Очень символично.
Суббота, день «Х». Инна и Виктор выехали из города в пять утра, чтобы не пересечься с процессией. Телефоны они отключили еще с вечера.
Галина Петровна подъехала к дачному поселку «Лесное» к двум часам дня. Она была при параде: лиловое платье в пол, прическа — монументальная башня, залитая лаком так, что могла выдержать попадание метеорита. За ней следовал кортеж: микроавтобус с родственниками из Сызрани, машина с подругами и грузовичок кейтеринга.
Она была уверена, что Инна просто пугает. Что невестка, как всегда, поворчит, но все подготовит. Ведь нельзя же так с людьми, с родней! Стыдно же!
Машина свернула на знакомую улицу. Галина Петровна предвкушала: сейчас откроются кованые ворота, там будет изумрудный газон, белый шатер, музыка…
Кортеж остановился.
Ворот не было. Забора тоже не было.
Вместо аккуратного фасада, которым Галина Петровна так гордилась (присваивая его себе в разговорах), зияла грязная, развороченная траншея глубиной в полтора метра. Вдоль всей границы участка были навалены горы глины, битого кирпича и ржавой арматуры. Экскаватор, заглушенный, но грозный, стоял прямо посередине того самого места, где планировался танцпол.
На единственном сохранившемся столбе висел кусок фанеры, на котором красной краской, криво и размашисто, было написано: «САНИТАРНАЯ ЗОНА. ОБРАБОТКА ОТ КРЫС».
Галина Петровна вышла из машины. Каблук ее туфли тут же увяз в жирной глине.
— Что… что это? — прошептала она.
Из микроавтобуса высунулся дядя Коля из Сызрани, уже слегка навеселе.
— Галь, а где усадьба-то? Это ж стройплощадка какая-то! Мы куда приехали?
Водитель кейтеринга подошел, брезгливо оглядывая грязь.
— Слышь, хозяйка, мне тут шатры ставить негде. Тут только танк проедет. И вообще, у меня почасовая оплата. Неустойку кто платить будет?
Галина Петровна стояла посреди разрухи, в своем лиловом платье, и чувствовала, как рушится не просто праздник. Рушится её картина мира, где она — главная, где её желания — закон, а все остальные — просто обслуживающий персонал.
Она достала телефон, дрожащими пальцами набрала Виктора. «Абонент временно недоступен». Набрала Инну. То же самое.
— Галь, ну мы жрать хотим! — крикнула тетка Валя. — И в туалет! Где тут туалет?
Галина Петровна посмотрела на заколоченный досками летний домик в глубине участка. На окнах висели плотные ставни. Замки висели амбарные, тяжелые. Дом был неприступен, как крепость.
В этот момент ей стало страшно. Не от того, что праздник сорван, а от того ледяного равнодушия, с которым её вычеркнули. Не скандалили, не плакали, не умоляли. Просто выкопали яму и уехали.
Инна сидела на берегу озера в Карелии, кутаясь в плед. Виктор возился с костром. Пахло дымом, хвоей и свободой.
— Как думаешь, они уже уехали? — спросил он, подбрасывая сучья в огонь.
— Думаю, да, — Инна сделала глоток горячего чая из термоса. — Прораб сказал, что закроет въезд спецтехникой в три часа. Если не успели выгрузиться — их проблемы.
— Жестко ты с ней, — сказал Виктор, но в голосе не было осуждения. Скорее, удивление.
— Жизнь жесткая, Вить. Если не ставить забор — затопчут.
Она посмотрела на темную воду. Душа не болела. Совесть молчала. Впервые за много лет Инна чувствовала, что дышит полной грудью. И воздух этот был чистым, без примеси чужих дешевых духов и навязчивых советов.
— Знаешь, — сказал Виктор, садясь рядом, — я, наверное, телефон включу только в понедельник. На работе скажу, что связи не было.
— А лучше во вторник, — улыбнулась Инна. — Пусть перебесятся.
Она знала, что войны не избежать. Что будут проклятия, жалобы всем родственникам до седьмого колена, попытки манипулировать здоровьем. Но это будет потом. А сейчас была тишина, озеро и мужчина, который не стал выбирать между двумя женщинами, а просто выбрал свою семью. Ту, которую создал сам.
И это было самым важным.