Бабушки не стало.
Эта новость будто перекосила наш маленький женский мир, в котором мы недавно ещё смеялись, делили пирожки и смотрели «Голубой огонёк».
После похорон крёстная сильно сдала. Казалось, вместе с бабушкой из квартиры ушла последняя взрослая опора — та, что держала всех нас в куче. Теперь крёстная осталась одна с двумя девочками, с обидами и бесконечной усталостью. Ф. — её внучка, её кровь, её прямая забота. А я… я как будто всегда была «в нагрузку». Слишком самостоятельная для ребёнка, слишком тихая, слишком удобная, чтобы орать и требовать внимания.
И однажды, будто собираясь с духом, крёстная набрала номер сельского совета. Нашла мою мать. Вызвала её. И та приехала.
Так я и переехала к маме.
На первый взгляд новое место казалось приемлемым. Всё-таки деревня зимой — это белые крыши, мягкие сугробы и звонкие горки. Дети мчались по ледяным склонам, визжали, толкались, дрались за картонки для катания. Я наблюдала за ними со стороны и осторожно пыталась влиться. Мне казалось, что здесь я смогу начать заново — без городских вздохов и упрёков, без родственных обсуждений, кто меня «должен» растить.
Школа стала первым испытанием.
Я — новенькая, а новеньких не любят. А если новенькая ещё и «городская»… то это почти приговор.
Всё во мне бросалось в глаза:
моя речь — слишком чёткая,
почерк — слишком аккуратный,
ответы — слишком правильные,
манеры — слишком воспитанные.
Я сама замечала как одноклассники переглядываются, закатывают глаза, шепчутся за спиной. Слово «умная» иногда звучит как оскорбление — особенно в детских устах. Но я научилась сглаживать углы, подстраиваться. Мне хотелось просто жить, а не доказывать кому-то, что я не думаю о себе лучше других. И к концу четвёртого класса у меня даже появились друзья.
Но в доме всё было иначе.
Работы в деревне не было вовсе. Денег — тем более. Доплата за обмен квартиры давно пропита, проедена и забыта. В холодильнике стояла прозрачная скука. В доме жило сырость и тишина, перемешанная с запахом застывшего холодного супа. Однако как-то я привыкла. Наверное, ребёнок способен адаптироваться почти к всему, если у него нет выбора.
Пятый класс начался как обычно. Летом мама сажала огород — и это давало какое-то странное чувство стабильности: свои огурцы, свои кабачки, свои ягоды. Значит, зимой голодать не будем совсем.
Но зима пришла с другой новостью — страшной и неизбежной. Алкоголизм матери в деревне нельзя было спрятать. Он был слышен в каждом нетвёрдом шаге, виден в каждом срыве, ощущался в каждом слове, произнесённом через хмель. Учителя заметили. И подняли тревогу: что делать со мной? Передать в приёмник? Родственникам?
Кому удобней избавиться от проблемы по имени «ребёнок»?
Приехала мамина сестра.
Я до сих пор помню это утро: холодное, хмурое, будто кто-то затушил солнце. Мама сидела на стуле, серая от похмелья, согнувшаяся, как будто от ветра. Тётя стояла перед ней, строгая, подтянутая, чужая.
— Ты понимаешь, что я её сейчас забираю? — спросила она.
Мама подняла глаза. Взгляд пустой, больной.
— Понимаю… Забирай скорее… голова болит.
Так меня снова увезли от матери — сначала к тётке, потом к крёстной.
Но и здесь я стала временной. Временной девочкой, временной заботой, временной проблемой.
Я всё слышала — все разговоры, все вздохи, всё, что произносилось шёпотом, думая, что я не замечу.
Сначала тётя звонила крёстной:
— У меня своя дочь, я не потяну. Она мне… не нужна.
Потом крёстная звонила отцу:
— У меня внучка, мне тяжело. Забирай её. Она мне… не нужна.
Странно, как такие слова могут впиваться в память больнее ножа. Казалось бы, взрослые просто решали бытовой вопрос. Но для меня это звучало иначе:
«Ты — лишняя».
«Ты — ответственность, которую хотят переложить».
«Ты — не чья».
И вот я у отца.
К тому моменту из городской общаги он уже переехал в деревню. Однокомнатная прокуренная берлога. Но своя. Точнее — папина.
Кухня разделена на две половины: справа плита, кастрюли, выцветшая клеёнка; слева — мастерская с проводами, отвёртками, лампочками и какими-то странными механизмами, которые отец «доводил до ума».
Шкафчики он сделал своими руками, из резной вагонки. Когда-то этой вагонкой были обшиты стены коридора — но он снял её, потому что под ней жили тараканы. Вагонку снял— а тараканы остались. Их стало ещё больше. Они были всюду: в кастрюлях, в кружках, в одежде, в моём портфеле, в постели, на потолке. Ни один яд их больше не брал — они просто меняли цвет, приспосабливаясь. Розовые. Голубые. Белые. Как будто у них был свой маленький мир, своя жизнь внутри нашей нищей квартиры.
Комната была захламлена до абсурда. Мешок будильников. Мешок ремней. Мешок носков. Возле старого телевизора — семь других телевизоров. «Этот показывает, но не говорит. Этот — наоборот. Эти на запчасти. А эти… ну, пусть будут.»
Отец спал на своей древней односпальной кровати. Мне он отдал самодельный топчан — кривой, но сделанный заботливыми руками.
Возле его кровати стоял столик с пепельницей, выточенной им же — из какого-то древесного нароста, найденного в лесу. В углу стояла бабушкина ножная швейная машинка — единственное наследство отца, и он иногда гладил её, будто вспоминал свою мать.
Ванная была доверху набита тряпьём, а смесителя и вовсе не было.
Воздух в квартире был густой, рыже-коричневый, насыщенный дымом красной «Примы».
Сейчас всё это кажется кошмаром.
Но тогда… тогда для меня это было место, где живёт мой папа. А значит — место, где живу я. И я была счастлива рядом с ним — по-детски, без оглядки, без оговорок.
Я ещё ничего не знала. Ни о его зависимости. Ни о его одиночестве. Ни о том, какой ценой мне придётся любить его и учиться жить рядом. Тогда я ещё не понимала, что переезд к отцу — не спасение. Это — новая глава. Не проще прежних. Но куда более важная.
И самое трудное — было впереди…