Анна Сергеевна сидела на жесткой кровати в своей казенной комнате и смотрела в окно. За ним серое ноябрьское небо плакало мелкими, колючими каплями, словно разделяя ее тоску. Стены, выкрашенные в унылый казенный цвет, давили, а запах хлорки и вчерашнего супа, казалось, въелся в самую душу. Еще полгода назад у нее был свой дом, сад, где цвели ее любимые розы, и дети. Дети, которым она отдала всю себя без остатка. Сын, Станислав, и дочь, Марина. Теперь они были далеко, в ее просторной квартире, которую она так любовно обустраивала тридцать лет, а она — здесь, в приюте для престарелых с красивым названием «Тихая Гавань», которое издевательски контрастировало с мрачной реальностью этого места.
Предательство было будничным, почти банальным, что делало его еще более горьким. Сначала начались осторожные разговоры, легкие намеки, брошенные как бы между прочим. «Мама, тебе уже тяжело одной», — вкрадчиво говорил Стас, заезжая раз в неделю с дежурным пакетом кефира и упаковкой дешевого печенья. «Мы так за тебя волнуемся, ты же понимаешь», — вторила ему Марина по телефону из другого города, куда она удачно вышла замуж за небогатого, но стабильного чиновника. Анна Сергеевна отмахивалась от их опасений, уверяя, что полна сил и энергии. Она и вправду чувствовала себя неплохо для своих семидесяти пяти лет: сама ходила в магазин, готовила, даже пыталась освоить интернет, чтобы чаще видеть внуков по видеосвязи, хотя технологии давались ей с трудом.
Но однажды, после легкого гриппа, который свалил ее на неделю, дети приехали вместе, что само по себе было подозрительно. Они привезли с собой не тортик с цветами, как обычно, а солидного мужчину лет пятидесяти в строгом костюме и с тяжелой папкой в руках. Мужчина оказался нотариусом по фамилии Кравцов. Пока Анна Сергеевна, еще слабая после болезни и с температурой, пила заваренный дочерью сладкий чай с малиновым вареньем, ей быстро, почти скороговоркой, объяснили, что для ее же блага, для «упрощения формальностей» в будущем, лучше подписать кое-какие бумаги. Дарственную на квартиру — ту самую двухкомнатную квартиру на четвертом этаже с видом на парк, которую она получила еще при советской власти и в которой вырастила своих детей. «Мамочка, это ничего не меняет, ты будешь жить, как и жила, просто нам так будет спокойнее, ты же знаешь, как сейчас с налогами и наследством», — щебетала Марина, поглаживая ее по холодной руке. Стас деловито поддакивал, глядя куда-то в сторону, избегая ее взгляда.
Она подписала, не читая, доверяя своим детям больше, чем себе. Туман в голове после болезни и слепая материнская любовь сделали свое дело. Нотариус торопливо собрал документы, что-то пробормотал о «законности процедуры» и быстро исчез, словно боялся, что она одумается. А через месяц, когда Анна Сергеевна наконец-то окончательно выздоровела и вернулась к обычной жизни, в ее дверь позвонили снова. На пороге стоял Стас, на этот раз один и без традиционного кефира. Он неловко мялся, прятал глаза, переминался с ноги на ногу, а потом выдавил, словно каждое слово причиняло ему физическую боль: «Мам, тут такое дело… Мы с Ириной (его женой) решили ремонт у тебя затеять капитальный. Старые трубы, проводка — все надо менять. А тебе в пыли и грязи жить вредно, в твоем возрасте это опасно. Мы нашли тебе прекрасное место, временное, конечно же. Пансионат такой хороший. Свежий воздух, уход круглосуточный, трехразовое питание, даже аниматоры есть».
«Временное место» оказалось этим самым домом престарелых на окраине города, в промзоне, между заброшенным заводом и шумной автострадой. Первые недели Анна Сергеевна ждала, надеялась, молилась по ночам. Она звонила детям каждый день, но те либо не брали трубку, либо отделывались короткими, сухими фразами: «Мам, мы заняты, перезвоним», «Ремонт затянулся, потерпи еще немного». Ремонт в ее бывшей квартире, судя по всему, затягивался на неопределенный срок, превращаясь из «пары месяцев» в вечность. Вскоре она поняла страшную правду: никто за ней не вернется, никто ее не ждет. Ее просто вычеркнули из жизни, как старую, ненужную вещь, которая только занимает место.
Обида, которая сначала жгла сердце, медленно трансформировалась в холодную, расчетливую ярость. Она смотрела на свое отражение в мутном, треснувшем зеркале крохотной общей умывальной и не узнавала себя. Вместо мягкой, всепрощающей матери, которой она была всю жизнь, на нее смотрела женщина с твердым, решительным взглядом, сжатыми в тонкую линию губами и новым огнем в глазах. Месть. Это слово, раньше казавшееся ей чем-то из дешевых бульварных романов, теперь пульсировало в висках, наполняя ее энергией, которой она не чувствовала уже много лет. Но как? Что она могла сделать, запертая в этих стенах, без денег, без связей, без влияния?
И тут, словно по велению судьбы, она вспомнила. Вспомнила о Дмитрии Орлове — своей первой, юношеской, безумной любви. Умный, дерзкий, с вечными чертиками в проницательных карих глазах и улыбкой сорвиголовы. Их пути разошлись много лет назад, когда им было по двадцать. Он увлекся какими-то полулегальными делами, балансируя на грани, а она выбрала стабильность и вышла замуж за надежного инженера Петра, отца Стаса и Марины. Последнее, что она о нем слышала лет двадцать назад от общей знакомой, — что он стал успешным адвокатом, специализирующимся на «особо сложных и деликатных» делах. Говорили, что он мог решить любую проблему, если это было ему интересно, если задача будоражила его старый азарт.
Найти его было непросто для пожилой женщины без компьютера. У Анны Сергеевны был только старенький кнопочный телефон, подаренный когда-то Стасом. Она попросила молоденькую медсестричку Катю, единственного человека в этом проклятом месте, кто проявлял к ней искреннее сочувствие и доброту, найти в интернете «адвоката Дмитрия Орлова». Катя, добрая душа, нашла его контору за пять минут. Секретарь на том конце провода с подчеркнуто вежливым, но холодным голосом долго не хотела соединять какую-то старушку с самим хозяином, но Анна Сергеевна, собрав всю свою решимость, произнесла фразу, которую они с Дмитрием придумали в далеком 1970 году как тайный пароль: «Голуби на крыше ждут овса». Через минуту молчания в трубке раздался его голос, почти не изменившийся за полвека, — такой же глубокий, с легкой приятной хрипотцой и нотками удивления: «Анна? Это правда ты?»
Они встретились через два дня в парке рядом с приютом. Дмитрий приехал сам, на блестящем черном «Мерседесе», который выглядел инопланетным кораблем на фоне обшарпанного фасада приюта и ржавых урн. Он постарел, конечно, — седина в густых волосах, глубокие морщины у глаз, усталость в осанке, — но взгляд остался прежним, живым, проницательным и невероятно внимательным. Он обнял ее, и она почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с ароматом кожаного салона автомобиля. Он выслушал ее рассказ молча, не перебивая, не осуждая, только его пальцы нервно постукивали по дорогому кожаному портфелю, выдавая внутреннее напряжение.
«Значит, квартира по дарственной отошла им, — заключил он, когда она закончила свою историю, едва сдерживая слезы. — Оспорить практически невозможно, особенно если докажут, что ты была в здравом уме и твердой памяти во время подписания. Нотариус наверняка все оформил по закону. Но…» — он сделал паузу, и в его глазах блеснул тот самый юношеский озорной огонек, который она так любила пятьдесят лет назад, — «…есть и другие способы восстановить справедливость. Способы более… творческие, нестандартные, изящные».
План, который предложил Дмитрий, был дерзким, многоходовым и элегантным, как шахматная партия гроссмейстера. Он нашел старого друга Анны Сергеевны по театральному кружку, художника-бутафора из городского драматического театра по имени Валерий, который за скромный гонорар и во имя искусства охотно согласился помочь в этой «постановке». Также Дмитрий привлек своего молодого помощника, юркого и смышленого парня по имени Игорь, настоящего мастера на все руки, особенно в том, что касалось современных технологий и электроники.
Первым делом Игорь, представившись сотрудником департамента социальной защиты населения, нанес официальный визит Станиславу и Марине по месту их работы. Он был при галстуке, с папкой документов с гербовыми печатями и удостоверением. Он сообщил, что в связи с «новой государственной программой поддержки пожилых людей, пострадавших от социальной изоляции» Анне Сергеевне полагается бесплатная путевка в элитный швейцарский санаторий на полгода для восстановления здоровья. Для оформления требовалось лишь присутствие ближайших родственников для подписания согласия и нескольких формальных бумаг. Обрадованные такой неожиданной удачей (мать будет далеко, под профессиональным присмотром, да еще и за государственный счет!), Стас и Марина, не удосужившись даже толком прочитать, подписали все бумаги, которые подсунул им Игорь с самым серьезным видом. Среди них, напечатанным мелким шрифтом в самом конце, было и согласие на проведение «независимой технической оценки состояния жилплощади для возможного включения в программу реновации ветхого и аварийного жилья».
Через неделю, в день предполагаемого «торжественного отъезда» матери в Швейцарию, в ее бывшую квартиру явилась внушительная «комиссия экспертов». Возглавлял ее сам Дмитрий, мастерски переодетый в скромный потертый костюм государственного чиновника с потрепанным портфелем. С ним были двое крепких мужчин в рабочей одежде (на самом деле сотрудники его частного охранного агентства) и тот самый художник-бутафор Валерий в тщательно продуманном образе ветхого старичка-эксперта с толстыми очками и планшетом. Пока Дмитрий мастерски отвлекал Станислава и его нервную жену Ирину долгими разговорами о «перспективах значительного улучшения жилищных условий» и «возможной компенсации», «эксперт» и его помощники деловито принялись за работу. Они незаметно, профессионально установили крошечные камеры в вентиляционных решетках, заменили несколько розеток на муляжи со встроенными жучками и, самое главное, применили специальный химический состав на основе органических соединений, который при определенной комнатной температуре начинал источать еле уловимый, но очень неприятный запах, вызывающий головные боли, тошноту и легкое головокружение.
Анна Сергеевна в это время, вопреки красивой легенде о санатории, не улетела ни в какую Швейцарию. Дмитрий снял для нее уютную однокомнатную квартиру в тихом районе старого города, в доме с видом на реку, где она, впервые за долгие мучительные месяцы, почувствовала себя по-настоящему дома. Катя, та самая добрая медсестра, за щедрое вознаграждение с радостью согласилась навещать ее трижды в неделю, приносить продукты, готовить и просто болтать о жизни. Анна Сергеевна с нескрываемым упоением смотрела на экране нового ноутбука, который ей торжественно привез и настроил Дмитрий, прямую трансляцию из своей бывшей квартиры.
Эффект химической атаки начался через пару дней. Жена Стаса, избалованная Ирина, первая пожаловалась на постоянную, изматывающую мигрень и странный дурной запах, который, казалось, шел отовсюду — из стен, из пола, из воздуха. Стас сначала раздраженно отмахивался, считая это женскими капризами, но вскоре и сам стал чувствовать себя неважно — голова кружилась, тошнило по утрам. Они вызывали сантехников, которые ничего не нашли, вентиляционщиков, которые разводили руками, даже пригласили экстрасенса, который напыщенно «очищал пространство от негативной энергии» — все без толку. Запах то появлялся, усиливаясь к вечеру, то загадочно исчезал на день-два, камеры и жучки, умело управляемые Игорем дистанционно с ноутбука, безжалостно фиксировали их растущую панику, ссоры и взаимные обвинения.
Марина, приехавшая из своего провинциального города проведать брата и «помочь разобраться», тоже быстро попала под невидимую «химическую атаку». Проведя в «проклятой квартире» всего два невыносимых дня, она в панике сбежала обратно домой, разругавшись со Стасом в пух и прах и обвинив его в том, что он «нанял кривых рабочих», «что-то необратимое испортил» и «превратил мамину квартиру в газовую камеру».
Кульминация тщательно спланированной операции наступила ровно через месяц. Дмитрий, снова в продуманном образе серьезного государственного чиновника, позвонил измученному Станиславу и «с глубоким прискорбием» сообщил страшную новость: их дом официально признан аварийным из-за редкого токсичного грибка, обнаруженного в стенах, который разрастается с катастрофической скоростью. «Грибок вида Aspergillus Niger Toxicus, — вещал он в трубку трагическим, сочувствующим голосом, — крайне опасен для здоровья человека и распространяется по всему стояку с невероятной скоростью. Дом подлежит немедленному расселению и последующему сносу в течение квартала. Компенсация, увы, будет минимальной, так как независимая экспертиза неопровержимо показала, что катализатором бурного роста грибка стал некачественный ремонт, проведенный нелицензированной бригадой, с нарушением всех санитарных норм».
На том конце провода повисло тяжелое, гнетущее молчание. Станислав не мог поверить своим ушам, его дыхание участилось. Квартира, ради которой он пошел на подлое предательство собственной матери, превратилась в тыкву, в бесполезный и даже опасный для здоровья актив. В панике он позвонил сестре, но та лишь истерично, злорадно рассмеялась: «Это твои проблемы, дорогой братец, ты там хозяйничал, ты и разбирайся!».
А теперь настал финальный, самый сладкий аккорд этой мстительной симфонии. Через неделю Станислав и Марина получили заказные письма с черной траурной каймой. В них официально сообщалось, что их мать, Анна Сергеевна Ковалева, находясь на лечении в престижной швейцарской клинике, скоропостижно скончалась от обширного инфаркта. И тут же прилагалась нотариально заверенная копия ее последнего завещания, оформленного швейцарским нотариусом господином Мюллером (роль которого блестяще, с немецким акцентом, исполнил старый театральный друг Дмитрия).
Анна Сергеевна сидела рядом с Дмитрием в его просторном кабинете, когда он по громкой связи позвонил Стасу и Марине одновременно, организовав конференц-звонок, чтобы выразить «глубочайшие соболезнования от имени юридической конторы, ведущей дела покойной». Дети, быстро оправившись от короткого шока (если он вообще был), тут же перешли к делу, к главному: «А что с ее счетами? Были ли у нее какие-то накопления? Страховка?».
«О да, — с едва скрываемым удовольствием протянул Дмитрий, наслаждаясь моментом. — У вашей покойной матери обнаружился весьма неожиданный, даже сенсационный актив. Оказывается, ее покойный дед по материнской линии, Александр Иванович Соколов, еще до Октябрьской революции 1917 года, был человеком весьма состоятельным и владел несколькими доходными домами в Европе — в Праге и Вене. После долгих, изматывающих судебных тяжб, которые ваша мать тайно вела последние пять лет через международных юристов, ей наконец-то удалось вернуть законные права на один из них — в самом центре Праги, на Вацlavской площади. Кроме того, на ее личном швейцарском банковском счету в Credit Suisse оказалась весьма внушительная сумма — компенсация от европейских властей за конфискованное имущество».
В трубке снова воцарилась звенящая тишина, на этот раз — пропитанная алчностью, жадностью и диким, почти животным нетерпением.
«Согласно завещанию, датированному и заверенному, — продолжил Дмитрий, едва сдерживая торжествующую улыбку, — все свое немалое состояние, включая доходную недвижимость в Праге, денежные средства на швейцарском счету и коллекцию ювелирных украшений, Анна Сергеевна Ковалева оставила…» — он сделал мастерскую театральную паузу, растягивая момент, — «…международному благотворительному фонду помощи бездомным животным «Верные друзья». А своим любимым детям, Станиславу и Марине, она с огромной материнской любовью завещала свою личную коллекцию старых советских открыток и выражение вечной надежды на то, что когда-нибудь они поймут, что совершили».
Крик разочарования, ярости и отчаяния, раздавшийся одновременно из двух трубок, был лучшей, самой сладкой музыкой для израненной души Анны Сергеевны.
Она сидела в мягком кресле, смотрела на Дмитрия, и впервые за долгое, мучительное время по-настоящему, искренне улыбалась. Месть свершилась. Она не принесла ей того всепоглощающего, эйфорического счастья, о котором пишут в дешевых романах, но дала нечто гораздо большее, ценнее — чувство завершенности, восстановленной справедливости и, как ни странно, внутреннего покоя. Она отпустила свою глубокую обиду, смыла ее этим холодным, расчетливым, но справедливым ударом.
Конечно же, никаких сказочных миллионов и доходных домов в Праге не существовало. Это была последняя, самая красивая и болезненная часть их маленького, но идеально срежиссированного спектакля. Но дети этого никогда не узнают. Они навсегда останутся с мучительной мыслью о том, какое огромное состояние уплыло у них из-под самого носа. Они потеряли не только мифические, но от этого не менее желанные миллионы, но и вполне реальную, хорошую квартиру в центре города, ради которой пошли на подлость и предательство. Теперь они были вынуждены ютиться у дальних родственников жены Стаса, постоянно ссорясь, обвиняя друг друга и пожиная плоды своей алчности.
«Ну что, Анна Сергеевна, — спросил Дмитрий, заботливо наливая ей ароматного чаю с лимоном и медом. — Куда теперь? Может, и правда махнем в Прагу? У меня там есть небольшая уютная квартирка с видом на Влтаву, которая пустует».
Анна Сергеевна посмотрела в большое панорамное окно, за которым начинался новый, солнечный, полный надежд день. Она сделала медленный глоток ароматного чая, почувствовала его тепло и ответила с улыбкой: «А почему бы и нет, Дмитрий? Почему бы и нет? Жизнь, как оказалось, только начинается». В ее глазах больше не было ни боли, ни жгучей ярости, ни обиды — только спокойствие, умиротворение и едва уловимый отблеск давних, почти забытых чертиков юности. Жизнь, как оказалось, умела преподносить неожиданные сюрпризы, и самый главный, ценный из них — это шанс начать все сначала, даже когда кажется, что все уже безнадежно кончено. И она не собиралась упускать этот шанс.
