Я молчала, пока они выбирали машину. Молчала, пока хвастались покупкой. Но когда они протянули мне вафельницу со словами "Это маме!", я не выдержала.
Предновогодний шопинг — это всегда немного театр, где мужчины играют по своим правилам. А я в этом театре — зритель, который вдруг понял, что попал не на комедию.
Мой парень и его папа только что купили первую в жизни машину. Ходили вокруг неё, как вокруг ёлки, приговаривали: «Теперь и на море можно поехать! Новая жизнь наступает!»
А через пару дней — поход за подарками. Я брожу между стендами с ёлочными игрушками, пытаюсь сосредоточиться. И тут — два голоса:
— Иди сюда! Смотри, что нашли!
Обернулась: стоят, сияют, держат в руках вафельницу. Блестящую, с рельефными сердечками на пластинах.
— Мы маме хотим подарить, — говорят с таким восторгом, будто открыли новый элемент таблицы Менделеева.
Я молчу секунду. Две. А потом не выдерживаю:
— Вы серьёзно? Себе — машину. А маме — вафельницу?
Они замирают. Улыбки сползают с лиц. Папа неловко переступает с ноги на ногу, сын смотрит в пол.
— Ну мы же… — начинает парень.
— Всё деньги на машину ушли, — быстро вставляет папа. — А так хоть что‑то…
В воздухе повисает неловкость. Я вижу, как мама в их глазах — будто второстепенный персонаж в их большой истории. И мне становится горько.
— Послушайте, — говорю тихо, но твёрдо. — Для неё это не «хоть что‑то». Это всё равно что сказать: «Ты — не главное».
Что было дальше
В канун Нового года сидим за столом. В центре — та самая вафельница. Мама включает её, осторожно кладёт тесто… Первая партия чуть подгорела, все смеются, но смех какой‑то натянутый.
Вдруг сын встаёт:
— Мам, это ещё не всё.
Выходит на минуту — и возвращается с коробкой. Не большой, не кричащей, но такой, от которой у мамы перехватывает дыхание.
Она открывает — и замирает. Потом смотрит на сына, на мужа, снова на подарок. На глазах слёзы. Это то, о чём она давно мечтала, но никогда не просила. То, что говорит: «Мы тебя видим. Мы тебя ценим».
— Это… это же… — шепчет мама, проводя пальцем по гладкой поверхности. — Вы помните?
— Конечно, — улыбается сын. — Мы специально копили. Не всё же на машину тратить.
Парень садится рядом, берёт её за руку:
— С Новым годом, мам. Прости за вафельницу. Это был… не лучший выбор.
Мама смеётся, смахивая слёзы:
— Да ладно тебе! Зато теперь у нас есть с чем печь вафли для всей семьи.
А мне?
Я сижу, наблюдаю эту сцену — и вдруг чувствую лёгкое прикосновние к плечу.
— Это тебе, — говорит парень, протягивая небольшой букет. Простые полевые цветы, завёрнутые в крафтовую бумагу. — Спасибо за науку. Без тебя мы бы так и остались… недальновидными.
А папа, глядя на нас, тихо произносит:
— В хорошие руки тебя отдаю, сын. Теперь вижу — она тебя учит тому, чему я не научил.
Мы все смеёмся. Мама уже режет вафли — на этот раз идеальные, румяные. Аромат ванили смешивается с запахом мандаринов. Чайник свистит, как будто тоже хочет сказать: «С Новым годом!»
И я думаю: вот он, настоящий праздник. Не в том, чтобы купить подороже. А в том, чтобы вовремя остановиться и спросить: «А что она действительно хочет?»
А вафельница? Она теперь живёт на самом видном месте. И каждое воскресенье мы собираемся за столом, чтобы есть вафли в форме сердечек — и говорить друг другу то, о чём обычно молчим.