Написано под впечатлением от романа Юрия Коваля "Суер-Выер".
На подходе к следующему острову мы попали в шторм – ледяной северный шторм.
Наш плот метало с волны на волну, юнга греб под себя багаж и шпангоуты, уключины и бакены, костер с закопанной в золу картошкой, шахматную доску с наполовину проигранной партией – но с каждым валом плот все более пустел, и скоро юнга прижимал к татуированной груди одну только шахматную доску.
– Не отпущу! – крикнул он встающей над нами волне и в следующую секунду исчез за бортом.
Я, все это время лихорадочно заполнявший бортовой журнал, схватил спасательный круг, бросился вслед за юнгой, но увидел, что его относит все дальше, и голова его то показывается из-за пенистых волн, похожих на горные хребты средней величины, то пропадает за ними.
– Все нормально! – услышал я его мужественный голос сквозь рев северо-западного шквалистого ветра. – Я держусь!
И я увидел, что он вполне сносно держится на зыбкой поверхности океана, обхватив обеими руками шахматную доску.
– Шахматный смысл! – крикнул он.
Я хотел ответить что-нибудь эдакое, и оглянулся в поисках того, на чей смысл могу сослаться я – если бы картошку не смыло вместе с золой и костром, я бы, несомненно, вспомнил о картофельном смысле – но тут плот встал на дыбы, всхрапнул и перевернулся, больно ударив меня по голове моей собственной неосмотрительностью. Я успел укорить себя за неосмотрительность и потерял сознание.
Снилось мне тихое болдинское озеро, вздрагивающий над водой рогоз, душистый яблочный закат и шорох кабанов в кукурузе – и из того, что я вижу сон, я делал вывод о том, что я жив и относительно здоров и только беспокоился за юнгу, дрейфующего на шахматной доске в самом сердце бессердечного северного шторма.
Розовое болдинское солнце вдруг перестало спускаться к озеру и решительно поплыло вверх, к зениту, теряя свою яблочность. Кабаны в кукурузе засопели от жары и я понял, что сам готов засопеть от жары – но не стал, чтобы не уподобляться кабанам.
Потом видение растаяло, я открыл глаза и понял, что лежу на берегу острова, возле которого мы попали в шторм, а вокруг меня снуют какие-то в меру одинакового вида туземцы, похожие на чьих-то внучков.
На острове стояла невыносимая жара – и я в этой жаре лежал, сдерживался, чтобы не засопеть, и беспокоился за юнгу.
Беспокоился я, впрочем, зря, потому что услышал, как юнга объявляет кому-то:
– Шах!
И, не дав сопернику прийти в себя:
– Мат!
Заметив, что я прислушиваюсь к его голосу, юнга объявил:
– Шахматный смысл!
Я встал и отряхнул успевший высохнуть китель. В меру одинакового вида внучки столпились передо мной в ожидании. Тот, что только что проиграл юнге в шахматы, какое-то время стоял над доской и кусал ногти, но потом вздохнул и присоединился к собратьям.
Все внучки были одеты в меру одинаково – на всех были перчатки с резиновыми пупырками, кеды "Адидас", штаны в катышках и кепки. Некоторые с гордостью несли на себе синие халаты до колен – остальные их почтительно сторонились.
Я вытер со лба пот, представился и спросил:
– Что это за остров?
Внучки долго шушукались, а потом вперед шагнул один из обладателей синих халатов.
– Перед вами – остров благородного труда.
Я огляделся. Во все стороны зеленели заросли каких-то в меру мохнатых растений – в меру тонкими стеблями они цеплялись за натянутые, точно струны, ворсистые бечевки и таким образом уходили – а точнее будет сказать "урастали" – к небесам и терялись в бледных облаках. Земля под ногами была сухая и зернистая, по ней лабиринтом разбегались дорожки из широких, в меру древних, досок – а по доскам вдруг стали разбегаться, подхватывая с земли молотки и стамески, внучки.
Сквозь заросли, раздвигая их крепкими руками, направлялся к нам невысокий широкоплечий человек в куртке болотного цвета. Лицо его было закрыто капюшоном – видна была только черная, с проседью, борода.
Внучки в трепете прятались за растения и принимались стучать по доскам молотками. Под стук сотни молотков человек в куртке подошел к нам, протянул мне руку в приветствии и пожал так, что ни один нерв на моем лице не дрогнул, но в глазах у меня потемнело, и я сквозь бой молотков услышал, как сопят в кукурузе кабаны.
– Вот, – проговорил человек в капюшоне, оборачиваясь на внучков, – это я понимаю – рукопожатие.
Внучки застучали тише.
Человек щелкнул пальцами – и внучки перестали стучать совсем. Воцарилась тишина.
Слышно было только как падают с моего носа на дорожку из досок крупные капли пота.
Человек медленно отбросил капюшон и представился:
– Александр Васильевич.
На меня смотрело широкое добродушное, чуть хитроватое лицо с орлиными бровями и коричневой от загара кожей.
Александру Васильевичу на вид было не меньше восьмидесяти лет – и понятно было, что он и есть дедушка всех этих внучков.
– Приветствую на острове благородного труда, – торжественно произнес он и хитро улыбнулся.
Я сдул очередную каплю пота с кончика носа и поблагодарил за теплый прием.
– Мы попали в шторм, – сообщил юнга, закрывавшийся от невидимого солнца шахматной доской.
Он уже успел раздеться до пояса и скинуть ботинки, и теперь стоял весь блестящий, в татуировках – и пальцами ног катал по доске – не шахматной, а той, на которой стоял – крошечную бутылочку из-под виски.
– Мне доложили, – кивнул Александр Васильевич. – Ваш плот скоро будет готов.
Я хотел было пожать благодарно крепкую руку, но вспомнил кабанов в кукурузе, сдержался и коротко поклонился.
– Пока можете предпринять по нашему острову короткую ни к чему не обязывающую прогулку, вас проведут... – он посмотрел по сторонам, выбрал особо ленивого внучка, стоящего неподалеку с руками по локоть в карманах, и ткнул в него пальцем.
Внучок вздрогнул.
– Ведешь экскурсию! – скомандовал Александр Васильевич, и внучок послушно сорвался с места.
Александр Васильевич повернулся к нам.
– А у меня, прошу извинить, – он развел руками, – много дел.
И он в меру таинственно растворился в зарослях.
А мы с внучком прогулочным шагом зашагали по дорожке. Внучок, по-видимому, был рад вести экскурсию – приплясывал, все время что-то рассказывал, размахивал руками. Остальные смотрели на него, по-видимому, с завистью.
Юнга шел за моей спиной и гремел шахматной доской.
– Что же у вас тут так жарко? – спросил я, расстегивая ворот кителя.
Внучок пожал плечами.
– Порядок такой.
Он вдруг свернул в сторону и поманил нас.
Тут только я разглядел, что по земле кроме дорожек разбегается сложная система каких-то шлангов.
Внучок остановился над одним, сел на корточки, словно собрался завязывать шнурки, но шнурки завязывать не стал – тем паче что они у него не были развязаны – а вместо этого оглянулся по сторонам и ткнул в шланг невесть откуда взявшимся шилом. Над шлангом с тихим художественным присвистом вытянулся тонкий, прозрачный фонтанчик из мелких серебряных брызг. Внучок снял кепку и подставил фонтанчику довольное лицо, а потом – мокрый и счастливый – пригласил нас последовать его примеру.
Я шагнул вперед, пригладил волосы и склонился над фонтанчиком. По лицу моему затрепетал, заискрился ледяной бризг – и я почувствовал, что стою на краю отвесной скалы у побережья Норвегии, волны врезаются в подножие скалы, рассыпаются в холодную пыль, а ветер подхватывает эту пыль и бросает горстями мне в лицо.
У меня даже голова закружилась.
Следующим склонялся над фонтанчиком юнга. Он долго стоял, зажмурившись, а, когда распрямился, то просиял и воскликнул:
– Водяная мельница на Сериже!
И он затанцевал на месте, потрясая шахматной доской.
Внучок тем временем раздобыл где-то графин с отколотой ручкой и два картонных стаканчика.
– Томатный сок! – объявил он, разливая томатный сок по стаканчикам. – Угоститесь?
Мы выпили по стаканчику отменного томатного сока и сразу почувствовали себя помолодевшими на несколько дней.
Помолодев, мы продолжили экскурсию.
На острове пахло землей и зеленью – земленью. Запах этот был мне знаком – но откуда, я вспомнить не мог.
Повсюду вокруг нас сновали внучки – пилили доски, таскали ведра с водой, переправляли из одной части острова в другой свернутые листы поликарбоната.
Переправка производилась крайне причудливым образом: один внучок одевал свернутый лист на себя, скрываясь в нем так, что видны оставались только ноги – и мелко семенил по дорожке вслепую, а второй внучок шел за ним и командами корректировал маршрут – или поддерживал норовящего упасть. Оба задыхались от смеха и, по-видимому, были очень довольны.
– Поликарбонат, – сказал многозначительно наш экскурсовод. – Великое изобретение.
Мы согласились.
В одном месте у дорожки сидели на перевернутых ящиках несколько внучков – и хлебали из жестяных мисок солено пахнущую помидорную кашицу.
– Нет в этом подсолнечном мире блюда питательнее, – пояснил экскурсовод, – чем тертый помидор с солью и подсолнечным маслом,
Нам предложили подкрепиться. Я скрепился и отказался, юнга согласился и в две столовые ложки осушил жестяную миску.
Сразу он стал выглядеть как-то напитаннее – даже татуировки стали ярче. Он поднял с земли гвоздь и завязал его в тройной морской узелок, внучки уважительно защелкали пальцами.
Наконец – еще дважды остановившись у прозрачных фонтанчиков – мы прошли весь остров насквозь и вышли к его краю.
И тут нас ждало нечто поразительное.
Оказалось, что остров заканчивается не побережьем и пенистым прибоем, а странной стеной, уходящей под серые облака.
Стена была составлена из множества прямоугольников разных размеров и разной степени прямоугольности. Тут были прямоугольники, затянутые пленкой, прямоугольники, закрытые кусками ребристого поликарбоната, но самыми удивительными оказались прямоугольники, в которые было вставлено стекло – сквозь них видно было серый бушующий океан, встающие до облаков волны и сверкающие то там, то тут молнии, похожие на зигзаги.
Внучков здесь было больше – они карабкались по безразмерным стремянкам и латали стену: укрепляли рамы, заклеивали скотчем швы, прибивали к рамам дополнительные реечки и выдергивали ненужные гвозди. Если им что-то требовалось, они скидывали вниз веревку – и к веревке тут же привязывались стамески и молотки, пакетики гвоздей и заляпанные краской шпатели. Привязавшись, инструменты поднимались вверх и исчезали в вышине.
Я подошел к стене вплотную, постучал ногтем по теплому листу поликарбоната и повернулся к юнге:
– Все понятно, это остров-теплица.
Юнга утвердительно кивнул.
– Мне так сразу и сказали, – пояснил он. – Пока вы любовались на болдинский закат.
Я закатил глаза, но промолчал.
Некоторые прямоугольники представляли из себя настоящие оконные рамы с маленькими форточками. Я подошел к одной такой форточке и, спросив разрешения у внучка-экскурсовода, потянул ручку.
Тут же мне в лицо ударил вихрь колючих брызг, послышались раскаты грома, ледяной ветер нырнул внутрь и затряс зеленые заросли. Я высунул голову наружу и осмотрелся – направо и налево уходила, закругляясь, стена из прямоугольников, между ней и прибоем зеленела полоска поросшего травой бережка, а за полоской разворачивался во все стороны необозримый взволнованный океан из волн, пены и серебристых медуз. Над океаном нависали низкие темные тучи, но вдалеке светилась лазурь, и от нее вытягивались к волнам широкие золотые лучи. Волны тогда из темных становились прозрачными и волноваться понемногу переставали.
– Что за баловство? – окликнул меня строгий голос.
Я втянул голову в плечи и захлопнул форточку.
– Прошу меня извинить, – отчеканил я. – Мальчишеское любопытство.
Александр Васильевич посмотрел на меня, прищурившись, и расплылся в улыбке.
– Ну, любопытство так любопытство, – и он хлопнул меня по плечу. – Плот ваш готов.
Я благодарно кивнул, подвигал плечом, вправляя сустав, и мы двинулись обратной дорогой – к тому месту, где я пришел в себя, отказавшись сопеть от жары вслед за кабанами.
На полпути ко мне обратился внучок-экскурсовод, увязавшийся следом, несмотря на полученное задание – перебивать косушку на самой верхотуре.
– А чем вы занимаетесь? – спросил он.
– По благородному примеру Юрия Осича Коваля открываем острова.
– А что это у вас за рыбка на кителе?
– Ковалиное братство, – с достоинством ответил я.
Внучок подумал.
– А как в него вступить?
Я покачал головой.
– В ковалиное братство нельзя вступить. В нем можно только оказаться.
Впереди показался плот. Он был совсем как новенький, аккуратный, промазанный смолой – и на нем даже стояла маленькая огуречная тепличка из поликарбоната.
– На случай штормов, – пояснил Александр Васильевич.
Я поблагодарил.
– Но вообще лучше бы вам самим было ее возвести, – назидательно сообщил он. – Как узнать, чего ты стоишь, если ты не возводил теплиц?
Мы с юнгой пообещали возвести на плоту дюжину-другую теплиц.
– И еще мы вам на место выпавшей неосмотрительности положили для прочности старую дверь.
В центре плота, между досок, красовалась широкая деревянная дверь с узорной ручкой.
Александр Васильевич развел руками:
– Чем богаты, тем и рады. На ней в шахматы играть хорошо.
Он долго открывал ворота, один за другим расщелкивая восемьдесят замков, а когда открыл, в проеме засвистел ледяной ветер.
– Быстрее, – закричал он, щурясь, – выталкивайте.
Внучки подхватили плот, закрываясь локтями от ветра, вытолкали его сквозь ворота и спустили на воду. Следом вытолкали и нас.
Юнга уперся в полоску берега багром и оттолкнулся. Плот лег на волну и уже собрался отчаливать, как вдруг раздался крик:
– Стойте! Подождите!
К нам бежал внучок-экскурсовод, в руках он держал трехлитровую банку с маринованными помидорами.
– Александр Васильевич передать попросил! – объяснял он, цепляясь за край плота, по пояс в воде.
Я поблагодарил его и принял банку.
Внучок пожал нам руки – для чего стащил перчатку в пупырышках – и толкнул плот – он оказался удивительно силен! Плот тут же понесся от берега со скоростью сорока километров в час.
Спустя сорок километров остров можно было разглядеть только в подзорную трубу.