Слушай сюда. Забудь ту чушь, что я нёс раньше. Про тишину, про поиск себя… Городской трёп это всё. Я тебе сейчас расскажу, как оно на самом деле бывает, когда земля под ногами вдруг чужой становится. Я здесь родился, в Больших Мхах. Каждую кочку на болоте знаю, каждую тропку кабанью. Лес для меня не храм, а огород, где я всю жизнь кормился. И я думал, что знаю его правила.
Ошибался.
Дело было в конце октября, перед самым Покровом. Мы с Серегой, соседом моим, в бане у него сидели. Ну, как сидели… Нажрались мы. Самогон у Сереги был мутный, злой, с ног сшибал на раз. Пили за жизнь, за баб, за то, что работы нет. Обычное дело. И вот, когда уже в голове гудело, как в трансформаторной будке, а язык стал ватным, Сереге приспичило.
— Колян, — говорит, глазами мутными ворочая, — а давай к Ленке в Заречье махнем? У нее спирт есть. Медицинский.
Заречье — это километров семь, если по дороге. А если напрямик, через Гнилой ручей и старые вырубки — всего три. По трезвяку я бы туда ночью не сунулся. Места там гиблые, топкие даже осенью. Но пьяному море по колено, а болото — по щиколотку.
— А давай, — говорю. — Чего нам, кабанам, сделается.
Собрались мы. Я телогрейку накинул, Серега в одной тельняшке поперся, горячий, блин. Фонарь один на двоих — старый, батарейки еле дышат. И пошли.
Сначала шли весело, песни орали, деревья плечами сшибали. Знакомая тропа, хоть и грязная. А потом…
Знаешь, говорят, алкоголь страх притупляет. Вранье. Есть такой страх, от которого хмель вылетает из башки быстрее, чем от нашатыря. Моментально трезвеешь. До звона в ушах.
Мы перешли ручей. Воды по колено, ледяная, сапоги сразу набрали. Выбрались на тот берег, где вырубки должны начаться. А их нет.
Лес стоит. Да не наш лес. Наш-то я знаю: тут береза кривая, там осинник, тут сосна корабельная. А этот… Елки. Одни черные, высоченные елки. Стоят стеной, ветки до самой земли, перепутались так, что не продраться. И тихо.
Вот тут меня и накрыло. Трезвостью ледяной. Не бывает в наших краях такого ельника. Нет его на карте. И не было никогда.
— Серега, — говорю, а голос хрипит, не слушается. — Мы куда свернули-то?
Он стоит, тельняшка мокрая к пузу прилипла, башкой крутит. Глаза прояснились, и в них — паника. Животная.
— Не знаю, Коль. Не узнаю места. Может, левее взяли? К Чертовому оврагу?
— Какой овраг? Там сосняк должен быть!
Мы попробовали назад. По своим следам. Прошли метров сто — и уперлись в бурелом. Стена из поваленных деревьев, высотой в два роста. Откуда? Мы же только что тут прошли!
Мы кружили часа два. Или три. Времени там не было. Фонарь начал мигать, желтое пятно света металось по черным стволам, выхватывая то корягу, похожую на скрюченного мертвеца, то яму с черной водой.
Мы вымотались, промерзли до костей. И когда уже совсем отчаялись, лес вдруг расступился.
Мы вывалились на поляну. Не поляну даже, а прогалину среди елок. Почва под ногами стала другой — не мох, а какая-то жирная, черная земля, пружинит, как резина.
И посреди этой прогалины стояла деревня.
Не заброшенная, как я читал в книжках. Нет. Заброшенная — это когда крыши провалились, окна выбиты, крапива в рост человека. А эта стояла целая. Домов пять или шесть. Избы черные, приземистые, словно в землю вросли по самые окна. Бревна толстенные, мохом поросшие.
Но что-то с ними было не так. Они выглядели… неправильно. Словно их не люди строили, а они сами из земли выросли, как грибы-поганки. Окна — узкие щели, без рам, без стекол. Просто черные дыры. Дверей не видно.
И запах. Там не пахло дымком или хлебом. Там пахло сырой землей, стоячей водой и чем-то сладковатым, тошнотворным. Как будто в погребе крыса сдохла и разлагается.
— Колян, это что? — Серега жался ко мне, его трясло крупной дрожью. — Нет тут никакой деревни. Не должно быть.
— Тихо, — шикнул я. — Может, староверы какие? Скит?
Я пытался найти разумное объяснение, но нутро мое выло. Каждая жилка орала: беги отсюда. Беги, пока можешь.
Но бежать было некуда. Позади стена черного леса, впереди — это.
Мы подошли к крайней избе. Я посветил фонарем в черную щель окна.
Там кто-то был.
Я увидел движение в глубине. Смутный силуэт. Кто-то сидел за столом. Неподвижно.
— Хозяева! — крикнул я. Голос прозвучал глухо, словно я в вату крикнул. — Заблудились мы! Помогите выбраться!
Тишина.
А потом силуэт за столом пошевелился. Медленно, с сухим треском, как будто ветки ломаются, он повернул голову в нашу сторону.
Фонарь мигнул и почти погас, но я успел разглядеть.
Это был не человек. Это было чучело. Грубо скрученное из соломы, старого тряпья и веток подобие человека. Вместо лица — мешковина с дырами для глаз.
И оно смотрело на нас.
— Серега, валим, — выдохнул я, пятясь назад.
Но Серега… Дурак пьяный. Страх его переклинил. Он вдруг рванул вперед, к дому.
— Эй, вы чего там! Живые есть?! — заорал он, подбегая к стене.
Он хотел заглянуть в другое окно. Споткнулся о корень, торчащий из земли, и упал на четвереньки прямо перед стеной избы.
И тут земля ожила.
Я клянусь тебе. Это не метафора. Та черная, жирная почва, на которой стояла деревня, вдруг зашевелилась. Из нее, как змеи, полезли корни. Толстые, узловатые, склизкие.
Они обвили Серегины ноги, руки. Он даже закричать не успел, только захрипел, когда один корень, толщиной с мою руку, хлестнул его поперек горла.
Изба… она тоже зашевелилась. Бревна застонали, сдвинулись. Щель окна расширилась, превращаясь в оскаленную пасть. Оттуда пахнуло таким смрадом, что меня чуть не вывернуло наизнанку.
Я увидел, как соломенное чучело внутри встало. Его движения были дергаными, неестественными. Оно было на веревочках. И веревочки эти уходили вверх, в темноту под потолком.
А потом из центральной, самой большой избы, вышла Она.
Я не знаю, как это назвать. Это не ведьма из сказки. Это было что-то… древнее. Как сама эта гнилая земля.
Она была высокой, сгорбленной. Ее тело казалось сплетенным из корней, коры и кусков сырой кожи. Лицо… если это можно назвать лицом… было маской из древесного гриба-чаги, с глубокими провалами вместо глаз.
Она не шла. Она плыла над землей, и корни расступались перед ней.
Она подошла к Сереге, который бился в путах, хрипя и пуская кровавые пузыри.
— Свежее… — прошелестел голос. Это не был человеческий голос. Это был шум ветра в сухом камыше, скрип старого дерева. — Теплое… Давно не было…
Она наклонилась над ним. Из ее рукавов, похожих на обрывки коры, вылезли руки — длинные, с черными, загнутыми когтями.
Я не стал смотреть, что она будет делать. Животный ужас наконец пробил ступор. Я развернулся и побежал.
Я бежал в лес, в эту черную стену елок. Мне было плевать на ветки, которые хлестали по лицу, раздирая кожу в кровь. Плевать на темноту. Я бежал прочь от этого места, от этого запаха, от хруста, который раздался за моей спиной.
Но лес не хотел меня отпускать. Он был частью этого места.
Корни под ногами оживали. Они цеплялись за сапоги, ставили подножки. Деревья смыкали ветви передо мной, преграждая путь.
Я упал. Неудачно. Нога попала в яму между корнями, и я услышал сухой щелчок. Боль в лодыжке была такой, что в глазах потемнело. Я заорал, катаясь по земле.
А сзади приближался этот шелестящий звук. Она шла за мной. Не спеша. Зная, что я никуда не денусь.
— Куда же ты… маленький… — шелестело в голове. Прямо внутри черепа. — Оставайся… У нас тихо… У нас покой…
Я пополз. На четвереньках, волоча сломанную ногу. Я выл от боли и ужаса, сдирал ногти о землю, но полз.
Я чувствовал, как она приближается. Холод, могильный холод накатывал волнами. Я слышал, как корни шуршат под ее ногами.
В какой-то момент я понял, что все. Конец. Сил не было. Я уткнулся лицом в мокрый мох и приготовился умереть. Я надеялся только, что это будет быстро. Что она не будет играть со мной, как с Серегой.
И тут я почувствовал запах. Другой запах.
Запах дыма. Настоящего, печного дыма. И солярки.
Я поднял голову. Сквозь черные лапы елей пробивался слабый серый свет. Рассвет.
И где-то совсем рядом, метрах в ста, тарахтел трактор. Обычный деревенский трактор. Кто-то ехал на делянку.
Этот звук, этот родной, механический, живой звук придал мне сил. Я рванулся из последних сил. Я полз, оставляя за собой кровавый след, хрипя, теряя сознание и снова приходя в себя.
Шелест за спиной усилился. Она злилась. Она не хотела отпускать добычу.
Что-то схватило меня за здоровую ногу. Ледяное, склизкое. Я лягнул изо всех сил, чувствуя, как сапог слетает с ноги. Я не оглядывался.
Я вывалился на проселочную дорогу прямо перед трактором дяди Миши. Он еле успел затормозить.
Я не помню, что было дальше. Помню только, как дядя Миша, матерясь, грузил меня в кабину. Как я орал, когда он задел сломанную ногу.
Я очнулся в районной больнице через два дня. Перелом сложный, со смещением. Лицо — сплошная маска из царапин и гематом. Я потерял много крови.
Ментов вызывали. Я сказал им, что мы с Серегой напились, пошли гулять, заблудились. Что Серега упал в болото, а я не смог его вытащить.
Они поверили. А что им еще оставалось? Искали Серегу неделю. С собаками, с МЧС. Ничего не нашли. Даже следов. Сгинул человек. В наших краях такое бывает. Болота.
Я вышел из больницы через месяц. Теперь хромаю. И буду хромать всю жизнь.
Я больше не пью. И в лес не хожу. Даже за грибами на опушку.
Я продаю дом. Уезжаю в город. Подальше отсюда.
Потому что я знаю, что там, в лесу. Это не «забытая деревня». Это не мистика из книжек.
Это гниль. Это место, где земля прогнила насквозь, и оттуда лезет то, что не должно видеть свет. Оно живое. Оно голодное. И оно разумное.
И самое страшное — по ночам, когда в деревне становится тихо, я иногда слышу этот шелест. Далеко, на грани слуха. И этот запах… сырой земли и сладковатого тлена.
Она знает, что я вырвался. И она не забыла. Я боюсь, что однажды лес просто придет за мной. Корни прорастут под мой дом и утащат меня туда, в эту черную прогалину. Туда, где теперь живет Серега. Или то, что от него осталось. В виде соломенного чучела в окне черной избы.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #деревенскиеистории #реальныеистории