Тишину султанских покоев нарушил скрип двери. Султан Ахмед сидел за рабочим столом и, не отрываясь от государственных бумаг, почувствовал чье то присутствие. Он поднял глаза и увидел девушку. Румяная, с испуганными глазами, закутанная в дымку шелкового фермани. По всему было видно – прислала мать.
Валиде Эметуллах султан вновь пыталась прочертить свою волю прямо в его сердце. Но султан Ахмед не был мальчиком. Он был Падишахом.
- Кто прислал? — спросил он, хотя прекрасно знал ответ.
- Валиде-султан,мой повелитель... — прошептала девушка, едва дыша.
Султан Ахмед медленно,с ледяным спокойствием, покачал головой.
- Валиде почтительна.Но я не нуждаюсь в ее дарах этой ночью. Покинь мои покои.
Его слова повисли в воздухе, острые и безвозвратные, как удар ятагана. Девушка, не веря своему несчастью, отступила и выскользнула за дверь. Султан Ахмед снова склонился над бумагами. Эта маленькая победа была важна. Она напоминала всем, включая саму Валиде, кому принадлежит последнее слово в Османской империи.
- Ибрагим!!!- гневным голосом позвал своего хранителя покоев султан Ахмед.
Ибрагим поспешно вошел в султанские покои и поклонился:
- Слушаю Вас, повелитель!
Султан Ахмед грозным взглядом взглянув на своего слугу, сказал:
- Ты забыл свои обязанности, как смеет та девушка без моего позволения входить в мои покои. Ибрагим, это что за дерзость.
- Простите меня, повелитель. Она сказала, что ее прислала к Вам валиде султан. Простите, больше такого не повторится.
Султан Ахмед крикнул на него:
- Знай свои обязанности, Ибрагим.
Наступило утро.
С позволения султана Ахмеда, шехзаде Махмуд решил проехаться на лошади. Как и его покойный отец султан Мустафа он обожал верховую езду.
Солнце играло на золоченой сбруе его гнедого скакуна. Одиннадцатилетний шехзаде Махмуд, гордый и прямой в седле, чувствовал себя повелителем этого утра. Он был старшим сыном султана Мустафы, и весь мир, казалось, лежал у его ног. Легкий кивок – и лошадь тронулась с места, переходя на рысь. Юный шехзаде улыбался, ощущая ритмичное покачивание.
Он подал знак к галопу. Это был момент триумфа, когда он должен был почувствовать себя орлом, готовым взлететь.
Но триумф обернулся свободным падением.
Вместо того чтобы плотнее обнять бока коня, он вдруг ощутил, как седло уходит из-под него с предательской легкостью. Раздался сухой, зловещий хлопок – лопнула подпруга, та самая широкая кожаная лента, что должна была держать его жизнь и достоинство. Мир перевернулся. Мелькнуло синее небо, затем – трава.. Удар о землю был жестоким и унизительным. Воздух с силой вырвался из его груди, а в ушах зазвенела тишина, прежде чем донесся крик ужаса придворных.
Пока слуги бросались к нему, поднимая пыль, кто-то из конюхов поднял седло. На прочной подпруге зиял чистый, ровный разрез. Это не был порыв от износа. Это была работа мастера – быстрая, точная и безжалостная. В тот день шехзаде Махмуд не просто упал с лошади. Он упал с высоты своей беспечности и понял, что доверять нельзя даже самой прочной узде. За улыбками придворных скрывались ножи, готовые перерезать не только кожаный ремень, но и саму нить его жизни.
Дворец Toпкапы был театром, где каждый жест имел значение, а каждая улыбка могла скрывать яд. Одиннадцатилетний шехзаде Махмуд еще не до конца понимал правила этой игры. Его утро началось с конной прогулки – невинное развлечение шехзаде. Закончившееся болью.
В покои валиде Эметуллах султан вбежал Джафер ага и, поклонившись ей сообщил:
- Госпожа, беда, беда!!!
Эметуллах султан встревоженно вскочила со своего места:
- Что произошло, Джафер?
- Госпожа, наш шехзаде Махмуд упал с лошади и повредил ногу. Конюх сообщил, что подпругу кто то специально перерезал.
Эметуллах султан поспешила из своих покоев к султану Ахмеду. Войдя в покои сына, она рухнула на диван. Султан Ахмед в это время сидел за письменным столом, увидев свою мать он подошел к ней.
В султанских покоях владела густая, тревожная тишина, которую не могли развеять даже струящийся свет от канделябров и сладкий аромат растущих в саду роз. Эметуллах султан сидела неподвижно, её прекрасное лицо, обычно выражавшее безмятежную мудрость, было искажено скрытой яростью и страхом. Перед ней, бледный и растерянный, стоял её сын, Повелитель мира, султан Ахмед
— Валиде, что случилось? Вы так ворвались в покои подобно удару грома среди ясного неба, — первым нарушил молчание Ахмед, в голосе которого слышалась усталость от бесконечных интриг двора.
Эметуллах султан медленно подняла на него глаза. В них горел огонь, который видели лишь немногие — огонь матери, защищающей своё дитя.
— Случилось то, что не должно было случиться никогда, мой сын, — её голос был тихим, но каждое слово падало, словно отточенный клинок. — Под твоей собственной крышей, в тени твоего трона, змея подняла голову, чтобы ужалить твоего старшего племянника. Моего внука.
Султан Ахмед замер, его дыхание прервалось.
—Махмуд?.. С шехзаде что-то случилось?
— Случилось, Ахмед, — холодно ответила Валиде. — на Махмуда было сегодня утром совершено покушение. Странно, что тебе об этом еще не доложили.
Султан Ахмед отшатнулся, будто от удара. Он сжал виски пальцами, в глазах мелькнули боль и неверие.
—Кто? Кто посмел?.. Махмуд всего лишь дитя!
— Именно поэтому на него и покусились! — голос Эметуллах султан зазвенел сталью. — Потому что он растёт умным и сильным, потому что его любят, и на него возлагают надежды. Потому что его существование кому-то мешает. Ты действительно не понимаешь, Ахмед?
Она встала и подошла к нему близко, снижая голос до шепота, полного гнева.
— Это удар не по мальчику, это удар по тебе. По твоей власти. По будущему династии. Тот, кто стоит за этим, не просто хочет смерти ребёнка. Он хочет посеять в тебе страх, показать, что даже твои племянники не в безопасности. Он проверяет тебя на прочность. И если ты сейчас дрогнешь, если не вырвешь эту заразу с корнем, завтра яд окажется на моём столе, а послезавтра — на твоём.
Султан Ахмед смотрел на мать, и в его глазах читалась борьба. Он был султаном, но в этот момент он снова был мальчиком, ищущим защиты и совета у самой могущественной женщины своей жизни.
- Валиде, я найду предателей. Виновные будут жестко наказаны.
— Тебя окружают тени. Ты должен быть хитрее. Гораздо хитрее. Прикажи своим верным людям наблюдать. Молчать. Собирать улики. А когда ты узнаешь имя того, кто дергает за ниточки... — она сделала паузу, и её взгляд стал безжалостным, как взгляд хищной птицы, — ...ты должен нанести удар так, чтобы от страха застыла кровь у каждого, кто даже помыслит о подобном предательстве впредь. Не казнью одного подставного слуги, а уничтожением всего гнезда предателей. Без жалости. Без сомнений.
Она положила руку на его плечо, и её прикосновение было одновременно утешительным и суровым.
— Ты — падишах. Твоя милость — для подданных. Но твоя ярость — для врагов. И сегодня ты должен показать, что гнев султана страшнее смерти. Ради племянников и своих будущих детей. Ради империи.
Султан Ахмед глубоко вздохнул. Растерянность в его глазах уступила место твёрдой решимости. Взгляд матери, прошедшей через огонь восстаний и янычарских мятежей, дал ему ту силу, которую он в тот момент искал.
— Будет сделано, Валиде, — сказал он твёрдо. — Ни одна тень не посмеет больше приблизиться к моим родным.
Эметуллах султан кивнула, удовлетворённо наблюдая, как в её сыне вновь просыпается не юноша, а грозный повелитель Османской империи. Беседа была окончена. В покоях повисла тишина, но теперь это была тишина перед бурей.
Эметуллах султан вышла из его покоев и поспешила в покои к шехзаде Махмуду.
Султан Ахмед вышел на балкон и стоял весь в гневе. Он громко позвал:
- Ибрагим!!!
Он не обернулся, когда за его спиной зашуршали шаги и опустился в почтительном поклоне Ибрагим.
Минуту длилось молчание, нарушаемое только шепотом воды. Оно было густым, как смола, и Ибрагим чувствовал его тяжесть на своей спине.
— Смотри мне в глаза, Ибрагим, — голос султана был тихим, но отточенным, как лезвие дорогой дамасской стали. Он медленно повернулся. Его лицо, обычно выражавшее спокойную уверенность, сейчас было бледным от сдержанной ярости. Глаза, темные и глубокие, прожигали слугу насквозь. — Ты знаешь, что сегодня солнце чуть не село для одного из членов династии Османов раньше положенного ему срока?
Ибрагим поднял голову, но не посмел встретиться с ним взглядом.
- Я знаю, повелитель. Шехзаде Махмуд... Аллах был милостив, наш шехзаде жив.
— Жив? — Ахмед сделал шаг вперед. Его шёлковый халат шелестел, словно змея. — Мой племянник, кровь моей крови, ребёнок, чьё дыхание должно быть посвящено Корану и наукам, а не борьбе с предателями! И он остался жив не благодаря бдительности моих слуг, а по чистой случайности. Случайности, Ибрагим! Разве я должен полагаться на волю случая в вопросе жизни и смерти своих племянников?! И почему ты мне об этом не сообщил?
Его голос возвысился, и Ибрагим снова склонился.
— Прости меня, мой султан! Я не досмотрел... Я поздно узнал, хотел Вам сообщить, но валиде султан узнала первой...
— Нет, Ибрагим, ты не досмотрел! — отрезал Ахмед, резким жестом указав на темноту за стенами гарема. — Кто-то в этих стенах, под моей собственной крышей, поднял руку на Династию Османов. Кто-то, кто ест мой хлеб, пьёт мою воду и прикрывается моей милостью, решил, что может играть в Создателя. Это не ошибка. Это — измена.
Падишах подошел вплотную, и его шепот стал ледяным и отчетливым, словно удар кинжала в тишине ночи.
— Я приказываю тебе, Ибрагим, как своему доверенному лицу и мечу своей воли. Возьми своих самых верных людей. Начни с конюхов, слуг шехзаде. Пусть камень за камнем перевернешь ты этот дворец. Пусть страх поселится в сердце каждого, у кого есть хоть тень вины. Тот, кто это сделал, и те, кто ему помогал, должны быть найдены.
Он отступил на шаг, и его взгляд снова стал непроницаемым.
— Я не хочу просто наказать раба. Я хочу голову змеи, что осмелилась ужалить Династию. Найди мне эту змею, Ибрагим. Принеси её мне. Живую или мёртвую. Я не сплю, пока в моём доме ползают предатели. И отныне, — он добавил, и в его голосе впервые прозвучала усталость, — твой сон тоже будет коротким. Иди.
Ибрагим, не говоря ни слова, отвесил низкий поклон и, пятясь, вышел поспешно из султанских покоев.