— Ты бы хоть хлеба нарезал, Борь. Два часа до курантов, а у меня конь не валялся.
Татьяна вытерла мокрые руки о передник. Майонез в пакете закончился в самый неподходящий момент — салат стоял сухой, неприкрытый, с торчащими кубиками вареной моркови. На кухне было жарко, душно, пахло вареным луком и дешевыми шпротами. Окно запотело так, что улица превратилась в мутное серое пятно.
Борис сидел за кухонным столом, уткнувшись в телефон. Палец его нервно дергался, пролистывая ленту, будто он искал там спасение от этого запаха, от тесной кухни, от самой Татьяны.
— Хлеба? — переспросил он, не поднимая головы. — А ты сама не можешь? У тебя нож в руках.
— У меня в руках свекла, Борь. И руки, видишь, красные. Я просила тебя купить батон еще утром.
— Забыла — иди и купи. Магазин в доме.
Он наконец поднял глаза. Взгляд был пустой, стеклянный, как у рыбы на прилавке. В этом взгляде Татьяна не увидела ни раздражения, ни злости — только глухую, бетонную стену. Так смотрят на старый стул, который давно пора выбросить, но лень тащить до мусорки.
Рыжий кот Васька, почувствовав напряжение, спрыгнул с подоконника и потерся о ногу Бориса. Тот дернул ногой под столом. Резко, с силой. Васька мяукнул и отскочил к миске.
— Убери животное, — процедил Борис. — Шерсть летит в тарелки. Жрать невозможно.
— Он тебя не трогал. И мы еще не садились, чтобы «жрать».
Татьяна швырнула свеклу в кастрюлю. Вода плеснула на плиту, зашипела, оставляя бурые разводы на белой эмали. Это шипение словно стало сигналом. Борис швырнул телефон на стол. Экран звякнул о столешницу.
— А я и не сяду, — сказал он тихо.
Татьяна замерла. Нож в ее руке завис над разделочной доской. Где-то у соседей сверху уже бубнил телевизор, слышался смех, звон посуды. А у них на кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит старый холодильник «Саратов», который они собирались поменять еще три года назад.
— В смысле не сядешь? — переспросила она, не оборачиваясь.
Стул скрипнул ножками по линолеуму. Борис встал. Он был уже одет — не в домашние треники, а в те самые джинсы, которые берег «на выход», и свежую рубашку. Татьяна только сейчас это заметила. Она так замоталась с этой готовкой, с уборкой, с попытками создать праздник из ничего, что даже не увидела: муж не помогает не потому, что ленится. Он просто ждет времени.
— В прямом, Тань. Надоело.
Он прошел в коридор. Татьяна, вытирая руки о подол халата, пошла за ним. В прихожей стояла спортивная сумка. Небольшая, но набитая плотно. Молния на ней была застегнута с трудом, зубчики разъезжались.
— Ты куда собрался? — голос у нее сел, стал сиплым, чужим. — Боря, двенадцать почти. Гости придут...
— Никакие гости не придут, — он надевал ботинки, не развязывая шнурков, с силой вбивая пятку. — Я Петровым позвонил, сказал, что мы заболели. Грипп. Чтобы не перлись.
— Как заболели? — она прислонилась плечом к косяку, потому что ноги вдруг стали ватными, мягкими. — Я холодца наварила... Я шубу сделала...
— Сама съешь. Или вон, — он кивнул в сторону кухни, где в дверном проеме осторожно выглядывал рыжий Васька, — с котом своим поделись.
Борис выпрямился, накинул куртку. Он не смотрел на нее. Он смотрел в зеркало, поправляя воротник. Проверял, хорошо ли выглядит. Для кого-то другого.
— Боря, это шутка такая? Новогодняя? — Татьяна попыталась улыбнуться, но губы дернулись и застыли кривой гримасой. — Ну хватит. Давай раздевайся, сейчас куранты... Шампанское открыть надо. Пробка тугая, я сама не справлюсь.
Он повернулся к ней. В прихожей перегорела одна лампочка из двух, и половина его лица была в тени.
— Встречай Новый год с котом! — выплюнул он, хватаясь за ручку сумки. — Я к настоящим друзьям поеду! Там хоть люди живые, а не этот... дом престарелых с запахом валерьянки.
— К каким друзьям? К Кольке с Маринкой? Так они на даче...
— Не твое дело, — оборвал он.
Щелкнул замок. Дверь распахнулась, впуская в квартиру запах подъезда — смесь табачного дыма, хлорки и чужой жареной курицы.
— Боря, постой! — Татьяна шагнула к нему, схватила за рукав куртки. Ткань была холодная, скользкая. — Ты что творишь? Тридцать лет... Мы же тридцать лет...
Он дернул рукой. Не сильно, но брезгливо, словно сбрасывал насекомое.
— Вот именно. Тридцать лет тоски. Салаты эти твои, тазы с майонезом, разговоры про давление... Душно мне, Таня. Дышать нечем. Всё, отвали.
Дверь захлопнулась. Грохот ударил по ушам, заставив Ваську пулей улететь под диван.
Татьяна осталась стоять в прихожей. Она смотрела на дверь, на облупившуюся краску у глазка. В замке торчал ее ключ — она забыла его вытащить, когда приходила из магазина. Борис ушел, не взяв ключи. Значит, возвращаться он не собирался. По крайней мере, сегодня.
Тишина навалилась сразу, тяжелая, плотная. Слышно было, как капает кран на кухне. Кап. Кап. Кап. Раньше этот звук бесил Бориса, он орал, чтобы она вызвала сантехника, а сам даже прокладку поменять не мог. Теперь этот звук был единственным, что осталось живого в квартире.
Татьяна медленно побрела на кухню. Ноги шаркали по полу. Она села на табурет, тот самый, на котором только что сидел муж. Табурет был еще теплым. Это показалось ей омерзительным. Она вскочила, схватила тряпку и начала яростно тереть сиденье, потом стол, потом столешницу.
Майонез. Надо заправить салат.
Она делала все механически. Руки сами знали, что делать. Открыть банку. Ложка. Перемешать. Еще ложка. Сверху посыпать желтком. Зачем? Кому?
— Вась, — позвала она в пустоту. — Васька, иди сюда.
Никто не вышел. Кот сидел под диваном и не собирался вылезать в этот мир, где хлопают дверьми и пинают ногами.
Татьяна подошла к окну. Четвертый этаж. Во дворе кто-то уже запускал петарды. Дешевые, свистящие, они взрывались с противным треском. Внизу, у подъезда, стояла машина такси. Желтая, с шашечками. Она увидела, как из подъезда вышел Борис. Он не оглянулся на окна. Бодро, почти вприпрыжку, он добежал до машины, закинул сумку на заднее сиденье и нырнул в салон. Машина тронулась, разгребая колесами грязную кашу из снега и реагентов.
Уехал.
К «настоящим друзьям».
В голове крутилась эта фраза. «Настоящие друзья». Кто это? Колька? Так они поругались полгода назад из-за долга. Серега? Тот спился и живет в деревне. Одноклассники?
Татьяна налила себе воды из графина. Руки тряслись, вода плескалась мимо стакана, образуя лужу на столе. Она вытерла ее рукавом халата.
— Ну и катись, — сказала она громко. Голос прозвучал жалко.
Надо было что-то делать. Не сидеть же так. Она включила телевизор погромче. Там кто-то пел про счастье и зиму, скалили белоснежные зубы, махали бокалами. Это раздражало. Она переключила канал. Еще переключила. Везде одно и то же — искусственная радость, блестки, мишура.
Взгляд упал на полку, где лежал телефон Бориса. Старый, кнопочный, который он использовал как рабочий. Нет, показалось. Пусто. Он забрал всё. И зарядку, которая вечно торчала в розетке у подоконника, тоже забрал.
Стоп.
Татьяна замерла. Зарядка. Он вчера искал ее полвечера, матерился, что она куда-то ее задевала. А сегодня утром... Сегодня утром он вообще не доставал свой смартфон. Он сидел в телефоне, но...
В каком телефоне он сидел?
Она точно помнила: у его смартфона чехол черный, потертый, с отломанным уголком. А сегодня за столом в руках у него был что-то блестящее, синее.
Новый телефон? Откуда? Денег вечно не хватало, он каждую копейку считал, скандалил из-за лишней пачки масла. «Мы должны экономить, Таня, на машину копим».
Машина.
Татьяна бросилась в спальню. Там, в шкафу, на верхней полке, за стопкой постельного белья, стояла жестяная коробка из-под печенья. Их «банк». Копили на подержанный «Рено», чтобы летом на дачу ездить. Там должно было лежать четыреста тысяч. Деньги от продажи гаража отца и все, что удавалось откладывать с ее зарплаты и его подработок за два года.
Она встала на стул, распахнула дверцу. Коробка стояла на месте. Сердце, которое до этого билось где-то в горле, чуть отпустило. Стоит. Значит, не всё так плохо. Ну психанул, ну уехал. Пропьется, вернется.
Она потянула коробку к себе.
Рука дернулась вверх слишком легко.
Коробка была пустой. Не просто легкой — невесомой.
Татьяна сдернула крышку. Внутри лежала одинокая скрепка и чек из аптеки полугодовалой давности. Ни пачек купюр, перетянутых резинками, ни конверта с валютой. Пусто. Гулкая, звенящая пустота.
Она села прямо там, на пол, прижимая к груди жестяную банку с нарисованными пряничными домиками. Ноги были босые, от пола тянуло холодом, но она не чувствовала.
Он не просто ушел к друзьям. Он ее обокрал.
— Гад, — выдохнула она. — Какой же ты гад, Боря.
Слезы не текли. Глаза были сухими, горячими, будто в них насыпали песка. Внутри, в животе, завязался тугой ледяной узел. Четыреста тысяч. Это была не просто машина. Это была ее подушка безопасности. Ее зубы, которые надо было лечить. Ее уверенность, что если завтра сократят на заводе, они не умрут с голоду.
Он забрал всё. Подчистую.
Она вспомнила его лицо в прихожей. «Там живые люди». Конечно, живые. С деньгами-то везде люди живые и веселые.
Из-под кровати вылез Васька. Подошел боком, настороженно, понюхал ее ногу. Мяукнул вопросительно: мол, война окончена? Можно выходить?
Татьяна погладила его по жесткой шерсти. Рука была ледяная.
— Всё, Вась. Мы с тобой теперь нищие. С Новым годом.
Часы в гостиной пробили двенадцать раз. Где-то далеко, на Красной площади, куранты отсчитывали начало нового года. За окном грохнул салют — мощный, раскатистый, от которого задребезжали стекла в серванте.
Татьяна сидела на полу в темной спальне, сжимая пустую банку.
Надо звонить. Кому? Полиции? Сказать: «Муж украл наши общие деньги»? Они рассмеются. Семейный бюджет, гражданские правоотношения, разбирайтесь сами.
Маме? Маме восемьдесят, ее удар хватит.
Дочери? Ленка живет в Питере, у нее ипотека, двое детей и муж-раздолбай. Зачем ей материнские проблемы в новогоднюю ночь?
Телефон Бориса был «вне зоны». Она набрала раз, второй, третий. Механический женский голос равнодушно сообщал, что абонент недоступен.
Она встала, ноги затекли, кололо иголками. Пошла на кухню. Там на столе, среди нарезанного хлеба и салатниц, лежал ее старенький «Самсунг». Она взяла его, чтобы попробовать набрать еще раз, и увидела уведомление.
СМС от банка. Пришло три часа назад, она не слышала из-за шума воды и вытяжки.
*"Отказ в операции. Недостаточно средств. Баланс карты: 45 рублей 30 копеек".*
Она не совершала операций.
Татьяна зашла в приложение банка. Руки дрожали так, что она трижды вводила неправильный пароль. Наконец, вошла.
История операций.
18:30 — Перевод клиенту банка (Борис В.). 50 000 руб.
18:32 — Перевод клиенту банка (Борис В.). 50 000 руб.
18:35 — Перевод клиенту банка (Борис В.). 32 000 руб.
Он перевел всё, что было на ее карте. У него был доступ к ее телефону, пока она мылась в душе. Он знал пароль — она сама сказала ему год назад, когда просила оплатить коммуналку.
Он выгреб не только тайник. Он выгреб зарплату, которая пришла вчера.
Татьяна опустилась на стул. Воздуха не хватало. Она хватала его ртом, как рыба, выброшенная на лед, но легкие не расправлялись.
В квартире вдруг стало очень тихо. Салюты стихли. Соседи, видимо, сели за столы и начали жевать.
И в этой тишине прозвучал звонок в дверь.
Резкий, требовательный. Не короткий вежливый дзынь, а длинный, настойчивый, вдавливающий кнопку в стену.
Борис? Забыл что-то? Совесть проснулась? Или вернулся добить?
Татьяна вскочила. Ярость, горячая и темная, плеснула в голову. Ну сейчас она ему устроит. Сейчас она ему эту банку из-под печенья на голову наденет.
Она пролетела коридор, даже не посмотрев в глазок, рванула замок.
— Что, забыл, сволочь?!
Дверь распахнулась.
На пороге стоял не Борис.
Там стояли двое. Мужчина в короткой кожаной куртке, несмотря на мороз, с багровым лицом и бычьей шеей. И женщина — молодая, лет тридцати, в дорогой шубе, но с размазанной тушью под глазами и сбившейся шапкой.
За их спинами, на лестничной клетке, стояли два огромных чемодана.
— Вы Татьяна Николаевна? — спросил мужчина. Голос у него был хриплый, прокуренный.
— Я... — Татьяна отступила на шаг. — А вам кого?
Женщина в шубе шагнула вперед, бесцеремонно, прямо в прихожую, толкая Татьяну плечом. От нее пахло дорогими духами и перегаром.
— Где он? — визгливо крикнула она, оглядываясь по сторонам. — Где этот урод?
— Кто? — Татьяна вжалась спиной в вешалку с одеждой. Пальто мужа больно уперлось пуговицей в лопатку.
— Боря ваш! — рявкнул мужчина, тоже заходя внутрь и захлопывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Где он?
— Он уехал... К друзьям... — пролепетала Татьяна.
Женщина вдруг истерически рассмеялась. Смех был страшный, лающий.
— К друзьям! Слышал, Вить? К друзьям он уехал! — Она повернулась к Татьяне, лицо ее исказилось злобой. — Он сказал, что вы умерли!
— Кто... умер? — Татьяна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Вы! Жена его! — женщина ткнула пальцем с длинным красным ногтем прямо в грудь Татьяне. — Он занял у Вити три миллиона под залог этой квартиры! Сказал, жена умерла, вступил в наследство, документы оформляются, деньги нужны срочно на похороны и памятник! Сегодня срок возврата! Где деньги, сука?!
Мужчина шагнул к Татьяне, нависая над ней горой.
— Квартира в залоге, мать. Документы у нас. Либо бабки сейчас на стол, либо выметайтесь. Мы не посмотреть зашли. Мы жить сюда приехали.
С кухни донесся звук разбитой тарелки. Это Васька, пытаясь запрыгнуть на стол, смахнул любимую салатницу Бориса.
Татьяна смотрела на красные ногти женщины, на тяжелые кулаки мужчины и понимала: это не просто кража. Это конец. Жизни, какой она ее знала, больше нет. Есть только долг в три миллиона, проданная квартира и муж, который похоронил ее заживо.
— У нас нет трех миллионов, — сказала она тихо.
— Ну, тогда собирай манатки, — мужчина сплюнул на коврик. — Время пошло. Новый год будем тут встречать. Без тебя.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.