Лабиринт без центра и нити Ариадны
Представьте лабиринт. Но не тот, классический, в сердце которого таится Минотавр, а путь к которому указывает нить Ариадны. Нет, представьте лабиринт Постмодерна: бесконечный, сложенный из зеркал, где каждый коридор отражает другой, где нет ни центра, ни выхода, ни чудовища, которого можно было бы победить, чтобы обрести смысл. Путник в этом лабиринте бродит без цели, развлекаясь игрой отражений, пока не начинает понимать, что он и есть единственное, хоть и призрачное, наполнение этой системы. Он свободен. Свободен от истины, от метанарративов, от долга перед прошлым и будущим. Но эта свобода оборачивается леденящей пустотой, экзистенциальным сквозняком, задувающим из всех щелей.
Эпоха Постмодерна, официально объявившая о себе во второй половине XX века как о триумфе плюрализма и свободы, к началу XXI века предстала в ином свете — как затянувшийся, вялотекущий «кризис без преодоления». В отличие от кризиса Античности, из которого родилось христианство, или кризиса Модерна, породившего утопические проекты вроде коммунизма, Постмодерн не произвел на свет нового синтеза. Он оказался философией бесконечной деконструкции, которая, разобрав старый дом на кирпичики, так и не начала строить новый. Почему? Почему «царство свободы» обернулось «тюрьмой без стен»?
Глава 1. Анатомия кризиса
Смерть больших рассказов – отказ от метанарративов
Фундаментальным актом Постмодерна стало объявление войны «метанарративам» — большим объединяющим рассказам, которые придавали смысл человеческому существованию. Христианство с его историей спасения, Просвещение с его культом Разума и Прогресса, Марксизм с его диалектикой истории — все они были объявлены Жан-Франсуа Лиотаром, главным диагностом этой эпохи, несостоятельными. Эти нарративы, по его мнению, были не объективными истинами, а инструментами легитимации власти, скрывающими свою волю к господству под маской универсализма.
Это был освободительный жест невиданной силы. Он давал право на голос всем тем, кого заглушали «большие рассказы»: меньшинствам, маргиналам, иным культурам. Но, вырвавшись из-под гнета универсалий, человечество столкнулось с новой проблемой: плюрализм без единства. Мир распался на миллиарды частных, несоизмеримых друг с другом перспектив и языковых игр. Истина стала локальной, ситуативной, «ситуативной правдой». Общее поле для диалога исчезло, уступив место вавилонскому столпотворению без надежды на взаимопонимание.
Деконструкция как самоцель
Если Модерн искал скрытые структуры и глубинные смыслы, то Постмодерн, вслед за Жаком Деррида, объявил, что за текстом нет ничего, кроме другого текста. Деконструкция — метод разбора текста на составляющие, выявления его внутренних противоречий и зависимости от бинарных оппозиций (мужское/женское, Запад/Восток, культура/природа) — из средства критики превратилась в самоцель.
Это породило интеллектуальный ландшафт, в котором невозможно что-либо утверждать, можно лишь бесконечно разбирать утверждения других. Философия стала изощренной игрой с языком, где важна не верность реальности, а острота и изобретательность самой игры. Политика превратилась в борьбу идентичностей, где общее благо растворилось в частных интересах. Ирония и пастиш стали главными культурными режимами, позволяющими цитировать старые формы, не неся за них ответственности и не вкладывая в них нового содержания. Это был пир во время чумы, пир, затянувшийся на десятилетия.
Смерть субъекта – кто несет ответственность в мире без «Я»?
Модерн возвел автономного, рационального субъекта в центр мироздания. Это был субъект познания, действия, воли. Постмодерн объявил о его «смерти». Отныне «Я» — не источник смысла, а продукт дискурсивных практик, языковых игр, культурных кодов и бессознательных структур. Наше сознание, наша идентичность — это конструкт, собранный из обломков чужих текстов, рекламных слоганов и социальных ожиданий.
Это открытие, сделанное в том числе под влиянием психоанализа и структурализма, было глубоким и важным. Но его социальными последствиями стал паралич воли и ответственности. Если «я» — это иллюзия, конструкт, то кто тогда должен действовать, выбирать, нести ответственность за будущее? Ответа не последовало. Человек Постмодерна оказался децентрированным, рассеянным эффектом систем, лишенным онтологического стержня для волевого акта. Кризис антропологический стал кризисом действия.
Глава 2. Симптомы «кризиса без преодоления»
Паралич проекта
Любой исторический синтез — будь то христианство или Просвещение — был не просто критикой, а проектом. Он предлагал образ желаемого будущего и путь к нему. Постмодерн, с его запретом на «большие рассказы», оказался неспособен к проектированию. Он мог бесконечно деконструировать старые утопии, разоблачая их тоталитарную природу, но не мог предложить взамен ничего, кроме «перманентной революции» против любого проекта.
Интеллектуал Модерна был пророком или инженером, строящим новый мир. Интеллектуал Постмодерна стал куратором, архивариусом, комментатором. Его роль — расставлять на витрине истории артефакты распавшихся культур, снабжая их ироничными подписями. Это позиция принципиальной вненаходимости, не-участия, которая обрекает на политическое и социальное бессилие. Не имея образа будущего, человечество обречено бесцельно дрейфовать в настоящем, лишь реагируя на кризисы, но не предотвращая их.
Этика без онтологии
Одним из самых драматичных проявлений кризиса стала этическая беспомощность Постмодерна перед лицом новых технологических вызовов. Вопросы, поставленные развитием искусственного интеллекта, генной инженерии, бионики, требуют твердых онтологических оснований. Что такое человек? В чем ценность человеческой жизни? Где границы вмешательства в природу?
Постмодерн, с его релятивизмом и отказом от «сущностей», не может на них ответить. Если нет «природы человека», то почему ее нельзя улучшить или отменить? Если все культурные коды равны, то чьи этические нормы должны регулировать глобальные технологии? Попытка ответить на эти вопросы приводит либо к тихому возвращению списанных со счетов метанарративов Просвещения (например, прав человека), либо к опасному вакууму, который заполняется волей самого сильного или самого богатого.
Культура отмены как симптом
«Культура отмены» (cancel culture) — ярчайший симптом «кризиса без преодоления». Это этика, лишенная телеологии и милосердия. Будучи неспособной предложить позитивный проект исправления несправедливости, она фокусируется на чисто негативной практике — наказании, стирании, замалчивании. Это деконструкция, вырвавшаяся на улицы и превратившаяся в социальную практику.
Однако, как и философская деконструкция, она не знает, что делать после акта разрушения. Разрушив репутацию, отменив голос, она не создает нового языка, новой этики взаимопонимания. Она лишь дробит общество на все более мелкие, враждующие между собой группы идентичности, каждая из которых претендует на статус жертвы самого репрессивного метанарратива. Это война всех против всех, ведущаяся на уровне дискурса, но от этого не менее разрушительная.
Экономика симулякров: консьюмеризм как суррогат смысла
Пока интеллектуалы деконструировали реальность, капитализм Постмодерна блестяще освоился в мире симулякров. Потребление перестало быть удовлетворением потребностей; оно стало конструированием идентичности через обладание знаками. Жизнь превратилась в коллаж из брендов, стилей и образов, позаимствованных из разных эпох и культур.
Этот консьюмеризм стал главным суррогатом смысла в эпоху «кризиса без преодоления». Но он не мог дать подлинной цели, он мог лишь предлагать новые, бесконечные цели для желания. Экзистенциальная пустота заполнялась новыми покупками, новыми впечатлениями, новыми «аутентичными» опытами, которые сами были тщательно сконструированными товарами. Человек, уставший от иронии и неопределенности, добровольно заключал себя в золотую клетку комфортного, но бессмысленного потребления.
Глава 3.Системные причины тупика
Отсутствие общего языка для диалога
Любой синтез требует диалога. Но Постмодерн, раздробив реальность на миллионы несоизмеримых языковых игр, уничтожил саму возможность такого диалога. Не существует общего метаязыка, на котором приверженец традиционной религии мог бы говорить с техно-оптимистом, а защитник природы — с апологетом трансгуманизма. Есть лишь взаимное непонимание и обвинения в «фундаментализме» или «релятивизме». Плюрализм, возведенный в абсолют, убивает полифонию, рождая лишь какофонию.
Запрет на трансценденцию и вертикаль
Все великие синтезы прошлого апеллировали к чему-то, выходящему за пределы наличного человеческого опыта: к Богу, к Идее, к Разуму, к Истории. Они предлагали вертикальное измерение, вытягивающее человека из трясины сиюминутных интересов к некоей высшей цели. Постмодерн, будучи порождением имманентного мира, наложил категорический запрет на трансценденцию. Все, что существует, существует «здесь и сейчас», в плоскости культуры, языка, власти.
Лишенная вертикали, человеческая мысль потеряла точку опоры для рычага, способного перевернуть мир. Она может лишь скользить по поверхности, комбинируя и переставляя элементы старого. Это обрекает ее на вторичность, на вечное «пост-».
Тирания настоящего – потеря темпоральности
Постмодерн — это культ вечного настоящего. Прошлое для него — склад образов для цитирования, будущее — пугающая неизвестность, которую нельзя спроектировать. Эта утрата темпорального измерения, чувства истории как пути, лишила кризис его диалектической силы. Кризис — это всегда момент выбора, точка бифуркации, требующая решительного шага в будущее. Но если будущего нет, а есть лишь бесконечное, цикличное настоящее, то кризис теряет свой смысл. Он превращается в хроническую, фоновую болезнь, к которой просто привыкают.
Возможен ли синтез после постмодерна?
Постмодерн как «кризис без преодоления» выполнил свою историческую миссию — он до конца обнажил слабости и противоречия проекта Модерна. Он был необходимой стадией очищения, смирения, избавления от наивных верований в линейный прогресс и абсолютный разум. Но его время истекло. Бесконечная деконструкция без созидания, игра без ставок, ирония вместо веры — этот путь завел в тупик.
Признаки усталости от Постмодерна налицо: ностальгия по «подлинности», поиск новых форм духовности, растущий запрос на большие нарративы (пусть даже в форме национализма или фундаментализма), экологический кризис, требующий коллективных проектных решений.
Синтез после Постмодерна не будет возвратом к старым метанарративам. Он должен быть чем-то принципиально иным: не тотальным, а холистическим; не отрицающим плюрализм, но находящим единство в многообразии; не отменяющим деконструкцию, но включающим ее в себя как момент критики. Возможно, он родится не в тишине академических кабинетов, а в диалоге незападных цивилизационных традиций, которые, в отличие от Постмодерна, никогда не теряли связи с трансценденцией, солидарностью и смыслом. Их опыт преодоления кризисов — их «ядерно-полевые» структуры — может стать тем ресурсом, которого так не хватает растерявшемуся человечеству для того, чтобы наконец найти выход из зеркального лабиринта и снова обрести Путь.