Семь часов утра. Родильный дом. Смена закончилась, но сил ехать в свою пустующую квартиру не было никаких. Она сидела в своем кабинете, уставившись в темный экран монитора, и чувствовала себя выжатой, как лимон. Неспокойная ночь, несколько рожениц.
Дверь скрипнула, нарушив тишину. В кабинет, шаркая влажной тряпкой, заглянула санитарка Валентина Степановна, хмурая, но, не смотря на постоянное недовольство, всегда готовая помочь.
— Марина Анатольевна, а Вы все еще тут? — хрипло прошептала она, хотя кроме них в кабинете никого не было. — Я уж думала, уехали, смена-то закончилась, отдохнуть бы вам.
— Собираюсь, Валентина Степановна, — машинально ответила врач.
Санитарка, не смущаясь, вошла и принялась водить тряпкой по уже чистому полу, явно желая пообщаться.
— Ну и дела, Марина Анатольевна, дела-то какие, — завела она свою привычную песню. — Только что в третьей палате мыла, так там одна непутевая от ребенка отказываться собралась! Молодая, здоровая, мальчика родила — красавчика, кудрявого такого. А она — отказ! Ну не глупая ли? Как без мальчонки-то? Одной потом куковать?
«Одной куковать» — фраза отозвалась где-то внутри, Марина Анатольевна вздохнула. Она вздрогнула, словно от внезапного толчка. Мир вокруг поплыл, и ее снова, с неумолимой силой, отбросило на семнадцать лет назад.
Студенческая общага, пыльный подоконник, заваленный конспектами. Она, двадцатилетняя Маринка, смеется, закинув голову, а ее Сашка, высокий, худощавый, рисует ей в блокноте смешного кота. Они мечтают: он — о карьере архитектора, она — о спасении мира по кирпичику, по одному маленькому человеку. «У нас будет трое, — шепчет он ей на ухо. — Два мальчика и девочка. И я построю для них дом с огромными окнами». А потом разговоры о свадьбе. Только позже выяснилось, что у Марины нет возможности когда-либо иметь своих «двух мальчиков и девочку». Врачи разводили руками. «Сапожник без сапог» — именно так она и думала о себе все эти годы. А Саша, он поставил «точку», начав ухаживать за одногруппницей Леночкой.
— Марина Анатольевна? Вы меня слышите? — санитарка смотрела на нее с беспокойством.
— Слышу, Валентина Степановна, — голос врача прозвучал хрипло. Она сглотнула ком в горле. — Как ее фамилия? Та, что… отказывается.
— Василькова. Настя Василькова. Фамилия-то какая интересная, прямо как из сказки, — пробурчала санитарка, снова шаркая тряпкой. — А сама — дуреха.
Василькова… Фамилия и впрямь была сказочной, словно сотканная из утреннего света и полевых цветов. И такая хрупкая, совсем не подходящая для решения, которое приняла ее обладательница.
— Из какой палаты? — спросила Марина Анатольевна, поднимаясь. Усталость как рукой сняло. Ее вело что-то сильнее простого профессионального долга.
— Из третьей. Койка у окна.
Марина Анатольевна вышла из кабинета и медленно пошла по коридору. Она не строила планов, не придумывала слов. Она просто шла.
В палате было тихо. У окна, отвернувшись, лежала девушка. Худенькая, почти девочка, с короткими светлыми волосиками, торчащими в разные стороны. На тумбочке рядом лежала стандартная больничная бумага — заявление об отказе.
Марина Анатольевна тихо подошла и присела на край кровати. Пружины слабо заскрипели. Девушка обернулась. И Марина Анатольевна увидела ее глаза. Огромные, синие, как васильки в ржаном поле, и полные такой бездонной тоски, что у врача перехватило дыхание.
— Настя? — тихо начала она. — Я — Марина Анатольевна, врач.
Девушка молча кивнула, сжавшись в комок.
— Ты написала отказ, — это прозвучало не как упрек, а как констатация горького факта.
Снова кивок.
— Послушай… Я понимаю, что страшно. Трудно. Все кажется таким непреодолимым. Но поверь, все эти сложности — они временные. Учеба, работа, быт… Это все наладится. А ребенок… — Марина Анатольевна сделала паузу, подбирая слова. — Ребенок — это здесь и сейчас. Это навсегда. Если ты откажешься, он будет еще одним… еще одним детдомовским. Ты пожалеешь. Обязательно пожалеешь, когда пройдет страх. А его, такого маленького и беззащитного, усыновят чужие люди. Малыш-то здоровый, красивый. Посмотри на него.
Настя закрыла глаза, и по ее щекам медленно потекли слезы.
— Я знаю… — прошептала она так тихо, что Марине Анатольевне пришлось наклониться. — Я сама росла без родителей. Меня дед вырастил. А как я ему в глаза посмотрю? Учиться поступила, в город уехала… Гордость у него была, провожал меня, всем хвастался. А я… я в подоле принесла. Через год всего. Что мне дальше-то делать? Куда идти?
Голос ее срывался, переходя в рыдания. Марина Анатольевна молча протянула ей бумажную салфетку.
— Что делать, говоришь? Ребенка растить… — сказала врач, но тут же поправилась. — Хотя, ты и сама как ребенок. Совсем еще. Откуда ты взялась такая?
— Из Зарёвки, — всхлипнув, ответила Настя. — Это под Кирилловом.
У Марины Анатольевны сердце екнуло. Зарёвка… Родительский дом, детство, запах свежескошенного сена и дымка над рекой по утрам. Она не была там больше десяти лет, с тех пор как похоронила мать. Отец ушел раньше.
— Из Зарёвки? — переспросила она, и в голосе ее прозвучало что-то теплое, почти родственное. — Мои родители там жили. Я сама там выросла.
Настя удивленно подняла на нее глаза. Казалось, этот простой факт соткал между ними тонкую, но прочную нить.
— Правда? — прошептала она.
— Правда. Дед твой, наверное, Иван Кузьмич? Васильков?
— Да, — кивнула Настя. — Вы его знаете?
— Помню, — Марина Анатольевна улыбнулась. Ей вспомнился суровый, молчаливый мужчина, всегда чем-то занятый. — Ну вот что, Настя. Сначала сына покорми. А потом, если захочешь, приходи ко мне в кабинет. Поговорим. Хорошо? А бумагу твою я возьму.
Девушка снова кивнула, но взгляд ее уже был не таким потерянным.
Разговор в кабинете длился больше часа. Марина Анатольевна не уговаривала, она просто разложила по полочкам все страхи Насти, словно опытный штурман прокладывал курс через бурное море сомнений. А потом, глядя в окно, она сказала то, о чем сама не думала секунду назад:
— Я тебя отвезу. В Зарёвку. К деду. Вместе поедем. Я как раз… давно собиралась навестить места, где раньше жила. А отказ свой забирай.
Настя смотрела на нее с немым изумлением и благодарностью. Она взяла листок и порвала на части.
— Вот и правильно…
После выписки Марина Анатольевна действительно поехала вместе с Настей и малышом в деревню. Она отпросилась на несколько дней, сославшись на семейные обстоятельства, что было горькой иронией. Перед отъездом зашла в магазин и, сама не зная почему, купила нарядное голубое одеяльце с вышитыми звездочками и крошечный комбинезончик. «Просто так», — убеждала она себя.
Дорога была долгой. Малыш большую часть пути мирно посапывал в люльке, купленной на скорую руку. А женщины разговаривали. Сначала осторожно, потом все откровеннее.
Марина Анатольевна рассказывала о своем детстве в деревне, о том, как бегала с ребятами на речку, о запахах печного дыма и свежего хлеба. Настя — о том, как тяжело было деду поднимать ее одну, о его молчаливой любви.
— Сына как назовешь? — спросила Марина Анатольевна, глядя в зеркало заднего вида на спящего младенца.
— Левушкой, — улыбнулась Настя. — Хочу, чтобы сильным был.
— Красивое имя. Сильным и будет. Защитником тебе вырастет.
Она смотрела на молодую мать и в ее душе что-то тихо и неотвратимо таяло. Горечь утрат и пустоты медленно отступала перед странным, новым чувством — участия, нужности, заботы.
Зарёвка встретила их широкими, укатанными улицами, крепкими, хоть и не новыми домами с резными наличниками. Видно было, что деревня жила своей размеренной, трудовой жизнью.
Знакомство с дедом Иваном Кузьмичом прошло именно так, как и предполагала Марина. Суровый, крепкий старик вышел на крыльцо, увидел внучку с ребенком на руках и мрачно нахмурился.
— Так-так… Опозорила старика, Настасья? Учиться уехала, а вернулась с подарком в подоле? — прорычал он, сверля ее взглядом из-под густых, седых бровей.
Настя потупилась, готовая расплакаться. Но Марина Анатольевна шагнула вперед.
— Здравствуйте, Иван Кузьмич. Помните, наверное, Марину, дочь Анатолия Петрова?
Дед на мгновение опешил, разглядывая ее.
— Петрова? Так ты ж в городе, доктором… — пробурчал он, смягчая тон.
— Врачом, да, — кивнула она. — Привезла вам внучку. И правнука. Не ругайте ее. Жизнь бывает сложной...
Иван Кузьмич что-то проворчал себе под нос, а потом неожиданно спросил:
— А покажь-ка его. Правнука-то.
Настя робко подошла и развернула одеяльце. Левушка, разбуженный движением, сморщился и чихнул. Старик склонился над ним, и его суровое лицо озарила редкая, почти неуловимая улыбка.
— Ух ты… Наш, Васильковский, — прошептал он. — Глаза-то какие… Синие-синие, прямо как у бабки твоей, Насть. Такие же были, как васильки. Ну, ладно… Заходите, что ли. Нечего на пороге стоять.
Это значило — принял. Принял и простил.
Все устроилось лучше, чем они могли надеяться. Соседи, узнав историю, не осудили, а помогли. На почте как раз освободилось место оператора, нехитрая работа, но с небольшим, стабильным окладом. Дед копался в огороде и потихоньку осваивал роль прадеда, ворча, но с явным удовольствием качавший люльку с Левушкой по вечерам.
А Марина Анатольевна стала приезжать. Сначала под предлогом проведать, посмотреть, как малыш развивается. Потом — просто так. Сидели за самоваром, ели блины с медом, разговаривали. Этот дом стал для Марины островком непривычного уюта.
Однажды, возвращаясь от Васильковых поздно вечером, ее машина застряла в глубокой колее на раскисшей после дождя грунтовке. Колеса буксовали, выбрасывая комья грязи. Марина вышла из машины, посмотрела на безнадежно увязшие покрышки.
Мимо, проезжал старенький уазик. Он остановился. Из водительской двери вышел высокий, широкоплечий мужчина. Не говоря ни слова, он достал из багажника трос, зацепил его, и через пару минут ее машина была на твердой земле.
— Спасибо вам огромное, — сказала Марина Анатольевна, чувствуя себя неловко из-за забрызганной грязью одежды.
Мужчина лишь коротко кивнул, посмотрел на нее внимательными глазами, собрал трос и уехал, не представившись.
Однажды Марина, возвращаясь от Насти и Ивана Кузьмича, увидела, как деревенские мальчишки кричат, бегут за кем-то. Оказалось, что за мальчуганом.
Она остановилась, вышла из машины.
— А ну, чего набросились, вас вон сколько, а он один.
— А это ему за папку, и еще добавим, - кричали мальчишки.
— Чего они за тобой гнались? Чего не поделили? Ты как, цел?
— Цел… Ничего… Это они потому, что…
Не успел договорить, как Марина услышала:
— Вась, давай домой, я тебя ищу! Это ты с кем?
— Иду!
И мальчуган, шмыгая носом, убежал к девчушке. Наверное, сестра, подумала Марина.
В следующий ее приезд, сидя за тем же самоваром, Иван Кузьмич хвастался урожаем.
— Яблоки нынче, Марина Анатольевна, — загляденье! Сочные, сладкие, в саду ломятся ветки. Только от соседских мальчишек спасу нет — ломают, срывают, не спросив. Нет бы пришли, я бы и так угостил, лучшие бы подобрал…
Он не договорил. Со стороны улицы донеслись крики, смех и чьи-то обиженные возгласы.
— А, вот они, опять за Васькой гонятся! — вскричал дед, вставая. — Житья не дают парнишке, я им сейчас!
— Иван Кузьмич, я выйду, — предложила Марина Анатольевна.
Она выбежала за калитку. Посередине улицы, отбиваясь от пятерых сверстников, стоял тот самый мальчик, которого она видела в прошлый раз. Василий. Мальчишки, увидев взрослую, сразу разбежались. Василий остался один. Штанины его были порваны, на коленке проступала ссадина.
— Ну, здравствуй, — подошла к нему Марина Анатольевна. — И долго они так за тобой гоняться будут?
Мальчик, пытаясь сохранить достоинство, выпрямился. Он был худой, но крепкий, с упрямым подбородком и такими же спокойными, как у отца, глазами.
— Не знаю, — ответил он. — Я их не боюсь.
— А родители что же? Неужели не знают?
— Отец не знает. Я ему не говорю. Он много работает.
— А сестра? Та, высокая, что тебя тогда позвала?
— Это Катя. Я ей сказал не вмешиваться. Я сам справлюсь. Я папин помощник, — в голосе мальчика зазвучала твердость.
Марина Анатольевна смотрела на него с растущим удивлением и уважением.
— А почему они за тобой все бегают? В чем причина-то?
Василий помолчал, рассматривая свою разодранную коленку.
— Потому что их отцы у моего работали. На ферме. Да только чужое брать стали. Запчасти, инструмент. Отец сказал, чтобы отработали. Честно. Он хорошо платит, но только за дело. А не так, чтобы спустя рукава… Вот они и обозлились. А мальчишки… они просто повторяют.
— Тебя до дома проводить?
— Сам дойду, не маленький. Мне еще Аленку и Егора из садика забирать.
— А ты, значит, еще и за младшими смотришь? — не удержалась от улыбки Марина Анатольевна.
— Смотрю. Они у нас двойняшки. Кате позже придет, она на ферме у папы помогает и по дому. Я пойду, а то опоздаю.
— Ну, беги, — кивнула она.
Вернувшись в дом, она спросила у Ивана Кузьмича:
— Чей это мальчик-то такой самостоятельный?
— Андрея, — кивнул дед. — Андрей Николаев. Они недавно у нас. Из города переехали. Кроме Васьки еще старшая, Катька, и двойняшки, те садиковские. Отец здесь ферму купил, землю, хочет развивать хозяйство. А и хорошо, нашим, деревенским, работа найдется. Только не всем нравится, как он здесь управляется. Кто-то работает, да и получает по труду, а кто привык к безделью, а денег надобно. Вот и вышел конфликт. Несколько мужиков поймали на воровстве. Андрей в полицию не стал сдавать, сказал: «Отработаете, может, мозги на место встанут, вам еще детей своих кормить». Поворчали, да пошли. Деньги-то семье нужны. А мальчишки, они же неразумные, видать, слышали, как отцы ругались. Вот, Ваську и гоняют.
— А что же мать Васина? Не поговорит с мужем? Не жалко мальчишку, что дразнят?
Иван Кузьмич многозначительно хмыкнул.
— Дак, Андрей один с детьми. Не знаю, что там случилось, только жил он в городе семьей, вроде и деньги водились. А потом все бросил, продал, кажись, и приехали сюда. А жены нет. Никто не видел. Сам четверых тянет. Парень, видать, крепкий, кремень.
«Кремень», — повторила про себя Марина Анатольевна. И почему-то вспомнила молчаливого мужчину с тросом, его спокойные, внимательные глаза.
Их следующая встреча произошла недели через две. Марина Анатольевна заехала в деревенский магазин купить гостинцев Левушке и Насте. Когда она выходила, пошел сильный дождь. Под козырьком магазина уже стоял тот самый мужчина — Андрей. Он узнал ее, слегка кивнул.
— Здравствуйте, — сказала Марина Анатольевна. — Мы, кажется, знакомы. Вы меня тогда вытащили. Спасибо еще раз.
— Не за что, — ответил он голосом тихим, но глубоким. — Андрей.
— Марина. Я врач. Приезжаю к Васильковым проведать… Настю с ребенком.
— Знаю, видел вашу машину, — он посмотрел на хлещущий дождь. — Надолго к нам?
— Нет, так… На денек.
Они помолчали. Разговор не клеился.
— Ваш сын… Василий, — вдруг начала Марина Анатольевна. — Я видела, как его мальчишки обижают.
Лицо Андрея стало каменным.
— Знаю. Говорил с ним. Сказал, что сам разберется. Мужиков этих я понимаю — им стыдно, злость кипит, а дети – они за старшими повторяют. Но мой Васька — крепкий. Не ябедничает. Говорит, всё сам.
— Он не только сам, он еще и за двойней вашей смотрит, — заметила Марина.
На лице Андрея мелькнула тень улыбки.
— Да. Помощник. Старается заменить им… — он запнулся и не договорил.
Дождь начал стихать.
— Мне пора, — сказал Андрей. — Дети одни. До свидания.
— До свидания.
Она смотрела, как он уверенным шагом идет к своему уазику, и думала о том, как тяжело, наверное, быть «кремнем» — твердым, несгибаемым, и в одиночку нести на своих плечах груз фермы, воспитания четверых детей.
Авторский рассказ M.L, первая часть. Все части будут опубликованы на моем канале Счастье есть подписывайтесь, чтобы не пропустить выход новой статьи! Понравился рассказ - ставьте 👍 - стимул поскорее опубликовать продолжение рассказа!