— Нет у меня времени! — отрезал сын, словно рубил сплеча. — И вообще, ты же сама, всю жизнь с этими грядками! Нравится тебе ковыряться, ну и ковыряйся. Мы люди городские, у нас свои приоритеты, понимаешь? При-о-ри-те-ты! Знаешь, что это такое? Это когда выбираешь, на что жизнь тратить, а на что – извини.
— Миша, я же не солить прошу, а просто две грядки вскопать. Всего две! А я со своей спиной третью неделю разогнуться не могу.
— А зачем вообще копать? — пожал плечами сын. — В магазине огурцы круглый год, и, между прочим, профессиональные. Не то что… твои.
И тут меня прорвало.
Знаете, так бывает: годами копишь в себе обиды, недосказанности, проглоченные слова, и вот, какая-то мелочь, вроде этого «твои», становится последней каплей. И плотину срывает к чертям.
— Профессиональные, говоришь? — усмехнулась я, подходя к холодильнику. — А это что, позволь спросить? Чьи банки в твоем холодильнике ломятся? Аджика моя, мои помидоры в собственном соку, хрустящие огурчики… Лечо, икра кабачковая… Прошлой зимой, когда до зарплаты в карманах ветер гулял, кто вас кормил? Мои закрома!
— Мам, ну что ты…
— Молчать! — рявкнула я так, что он вздрогнул. — Семнадцать трехлитровых банок огурцов в прошлом году вы сожрали! Семнадцать! А еще двадцать три литра томатного сока и пятнадцать банок варенья! И ни разу не задумались, откуда всё это берется?
Он молчал, опустив глаза.
— Мишенька, — сказала я уже тише, и голос дрогнул, — мне шестьдесят два года. Артроз, гипертония, теперь еще и радикулит прихватил. Я не железная, пойми ты.
Он поднял глаза, и в омуте его взгляда я прочитала не раздражение – нет, хуже. Скуку. Ему было невыносимо скучно слушать меня, словно я – заезженная пластинка.
– Мам, ну ладно, хочешь, мы тебе денег дадим? – предложил он, словно откупался. – Найми работников, пусть копают.
– Денег, значит… – я рухнула на табуретку, ноги вдруг стали ватными. – Денег он мне даст… А руки твои на что? Код свой выводить? Кнопочки шлифовать?
– Не кнопочки, а код писать, – огрызнулся он, – это интеллектуальный труд, между прочим.
– А мой труд – не интеллектуальный? – вскипела я. – Знаешь, сколько надо ума, чтобы огурец вырастить? Когда посадить, чем приласкать, от тли уберечь, когда сорвать, чтобы не перезрел, какие травы добавить, чтобы хрустел, а не расползся?
– Это все можно в интернете прочитать…
Я смотрела на него и вдруг поняла: стена. Непробиваемая, глухая стена.
– Знаешь что, сынок, – устало сказала я, – оставайся-ка ты со своими приоритетами. Только запомни, в этом году я ничего сажать не буду. Совсем. Ни огурцов, ни помидоров, ни кабачков. Спина не позволяет.
– Ну и правильно! – обрадовался он, словно услышал долгожданную весть. – Наконец-то отдохнешь! Съездим куда-нибудь вместе, а? К морю, например? А?
– Не хочу, – отрезала я и стала собираться домой.
Он пожал плечами, этот жест говорил о многом, и поцеловал меня на прощание в щеку, небрежно, мимоходом, как целуют дальнюю родственницу на случайном дне рождения.
– Мам, ты подумай там насчет работников, – голос сына догнал меня уже на лестничной площадке. – Правда, мы оплатим.
По дороге меня захлестывало волной горечи, а потом я вдруг вспомнила, что скоро нужно начинать сеять рассаду. Помидоры, «Бычье сердце» и «Черри», перец болгарский, баклажаны…
Прошло около месяца. Мишка заезжал пару раз, мельком, между важными делами. Привез продукты из супермаркета, йогурты какие-то заморские, хлеб бездрожжевой, сыр с благородной плесенью.
– Мам, ты как? – спросил он. – Спина как?
– Нормально.
– Рассаду не сажаешь?
– Нет.
– Молодец! Правильно!
Уехал довольный, а у меня вся лоджия уже густо заросла зеленью. Помидоры взошли, как на парад, перцы чуть отставали… Соседка Валентина Петровна заходила, ахала:
– Лидочка, да у тебя тут ботанический сад!
– Тихо, – шепнула я, – это тайна.
В апреле позвонила Нинка, подруга моя еще со школьной скамьи. У нее дача по соседству.
– Слушай, мои-то опять слились! – пожаловалась она. – Сын в командировку укатил, а невестка с внуками махнула в какой-то глэмпинг. Давай вместе копать будем? По очереди, сегодня у меня, завтра у тебя?
– А давай! – с готовностью согласилась я.
И мы справились. Копали через боль, через "не могу". Таблетки горстями глотали, мазями друг друга растирали. Зато скоро все было готово, земля дышала свежестью.
Погода словно сговорилась с нами. Тепло, дожди вовремя, солнце в меру. К июлю огурцы пошли валом, я еле успевала их собирать. Помидоры наливались соком, румянились на солнце. Кабачки… о, эти кабачки – я даже не успевала их снимать, плодились, как кролики.
В середине лета телефонный звонок разорвал звенящую тишину дня. Это был Мишка.
– Мам, как ты там? Наслаждаешься заслуженным отдыхом?
– Наслаждаюсь, как видишь, – отозвалась я, бросив взгляд на громоздящуюся пирамиду зеленых огурцов, которым срочно требовалось превратиться в хрустящее зимнее воспоминание о лете.
– Ну и отлично! А мы тут на выходные к друзьям на дачу рвем когти, шашлыки, все дела. Жена салатик задумала сотворить. Ты, случайно, не в курсе, где сейчас можно раздобыть настоящие огурцы? Чтобы не водянистая трава, а с душой?
– На рынке поищите, там бабушки, как правило, сокровища продают.
– А у тебя точно ничего не завалялось? Ну хоть парочку килограммчиков?
– Нет, Мишенька. Ничего у меня нет.
Он обиделся, но промолчал, лишь короткие гудки выдали его разочарование.
Август утонул в ароматах уксуса, укропа и смородинового листа. Сто двенадцать банок – вот мой личный фронт консервации. Огурцы, помидоры, лечо, аджика, кабачковая икра… Нинке, моей верной помощнице, отвалила щедрую долю. Оставшееся богатство, словно сокровище пирата, было спрятано в недрах кладовки.
В сентябре, словно первые заморозки, на пороге появились Мишка с женой. Торжественные, словно перед парадом, и с огромным тортом в руках.
– Мамуль, – Мишка называл меня так последний раз, наверное, в старших классах, – мы тут подумали… Ты была права насчет огорода. Это и правда вещь необходимая. Вот у друзей были, у них все свое, с грядки. А наши покупные огурцы в салат никто и есть не стал. Прости нас, а?
Я, не говоря ни слова, разливала чай по чашкам.
– Мам, ну чего ты? – в голосе сына промелькнула тревога. – Мы же признали свою ошибку! Честно-честно, в следующем году обязательно поможем с огородом! Слово даем!
– В следующем году? – в моей усмешке звучал лед. – Ну-ну… Поживем – увидим.
Анька же, словно бабочка, кружила по кухне, исподтишка осматривая каждый уголок. Было видно, что она что-то ищет, вот только что? И вдруг, не выдержав, выпалила:
— А можно мне в кладовку одним глазком?
— Гляди.
Словно тень, скользнула она за дверь и, спустя минуту, вернулась, и лицо её было как у человека, впервые увидевшего привидение.
— Там… Там же банки! Целая гора!
— Да ты что? — притворно удивилась я. — А, ну да, наверное, старые завалялись. С прошлого года.
— Нет, свежие! По крышкам вижу, что свежие!
— Да не может быть! — хихикнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна ехидства.
Мишка, словно подброшенный пружиной, вскочил и пулей вылетел из кухни. Вернулся, как побитая собака, тяжело опустился на стул и уставился на меня взглядом, полным немого укора.
— Ма, ты же говорила…
— Что говорила? Что сажать не буду? Так я и не сажала. Это Нина Васильевна, соседка по даче, старалась. А я ей помогала, чем могла. А за помощь – половина урожая моя. Все по-честному, по-людски. Понимаешь, сынок? Помогла – получила. Не помогла бы – осталась бы с носом.
Воцарилось молчание. Торт, словно надгробный камень, возвышался на столе, нетронутый. Чай остыл, покрывшись пленкой равнодушия.
— А вы живите, как жили. В магазине все покупайте. Огурцы же круглый год продаются, разве нет? Вон, импортные, блестящие, как игрушки.
— Мам, — пробормотал Мишка, опустив глаза, — ну не будь такой… жестокой.
И тут, совершенно неожиданно для самой себя, я расхохоталась. Смех вырвался наружу, как пробка из бутылки, полный горькой иронии и усталой любви.
— Знаешь, Мишенька, когда я была в твоем возрасте, твоя бабушка уже не могла землю ворошить. Артрит скрутил ее, руки в узлы связал. И знаешь, что я делала? Каждый год отпуск брала и мчалась к ней, копала, сажала, полола – спину не разгибала. А потом еще в июле на недельку вырывалась, да в сентябре на подмогу. И никто меня не звал, не просил. Сердцем чуяла – старому человеку помощь нужна, тяжко ей, непосильно. Потому что… потому что так должно быть. Правильно это, понимаешь? Пра-виль-но!
Они ушли ни с чем, банки свои унесли. Гордые такие, обиженные. Хоть бы искорка какая в них затеплилась… хоть бы поняли что-то.