- Глупая, не нужно было идти коротким путём.
Она крепче сжала сумку, готовая бежать или защищаться.
— Тётя, а у вас есть что-нибудь поесть? Я очень хочу кушать...
Голос был тонким, как ниточка, и совсем детским. Фонарь мигнул снова, и Ирина разглядела маленькую фигурку, прижавшуюся к облупившейся стене.
Девочка, совсем крошечная, смотрела не на Ирину, а на пакет из супермаркета, который та держала в руках. В этом взгляде было что-то настолько открытое и беззащитное, что первый испуг сменился тревогой совсем другого рода.
— Что ты здесь делаешь одна?
Ирина подошла ближе, опустившись на корточки — чтобы оказаться на уровне глаз ребёнка.
— Где твои родители?
Девочка — Ирина оценила ей лет пять, не больше — была одета в куртку не по размеру и тонкие колготки. Каштановые волосы, собранные в два неаккуратных хвостика, спутались и растрепались. Бледное личико с большими карими глазами казалось почти прозрачным в желтоватом свете фонаря.
— Папа дома, — прошептала девочка, кутаясь в куртку. — Он заболел сильно-сильно и сегодня совсем не просыпается.
— А мама?
Голос стал ещё тише:
— Мама на облачках... она ангел...
Что-то острое вонзилось в сердце Ирины, будто кто-то повернул невидимый ключ в замке, который она считала навсегда заклинившим.
— Как тебя зовут?
Спросила она, доставая из пакета свежую булочку с корицей.
— Полина.
Девочка приняла булочку обеими руками, как великую драгоценность.
— Спасибо большое.
Она откусила сразу половину, жадно, но аккуратно, стараясь, чтобы крошки не падали на землю. Ирина наблюдала, как двигается маленькое горло, когда ребёнок глотает. Сколько же она не ела...
— Папа раньше всегда приносил мне кушать, — продолжила Полина, справившись с первым голодом. — А потом перестал. Он лежит и дышит странно. Я его трясла-трясла, а он не просыпается. Только иногда говорит что-то, но глаза не открывает.
Ирина почувствовала, как холод пробирается под кожу — уже не от ветра, а от осознания происходящего. Ребёнок, очевидно, остался один с серьёзно больным отцом, возможно, без еды и помощи.
Нужно позвонить в службы опеки. Или в полицию. Пусть разбираются. Где-то в памяти всплыла шестилетняя Ирина, лежащая с высокой температурой, пока мать на двух работах пытается заработать на жизнь. Страх, когда в дверь позвонили тёти из органов опеки, о которых соседка предупреждала: если увидят, что дома одна, заберут...
— А где ты живёшь, Полина? — Ирина протянула девочке бутылку воды. — Можешь показать?
— Вон там, — малышка указала на серую пятиэтажку через дорогу. — На третьем этаже. Квартира 21. Там на двери нарисована рыбка, я сама рисовала.
Ирина мысленно перебирала варианты. Вызвать скорую прямо сюда? Но если отец девочки действительно в тяжёлом состоянии — нужно сначала увидеть его самой, оценить ситуацию.
И что будет с ребёнком, когда приедут медики? Заберут в приют. Хотя какое мне дело? Я сделаю, что должна, и продолжу жить своей жизнью. Но тут Полина доверчиво вложила свою маленькую ладошку в руку Ирины.
— Пойдём к папе? Он хороший, правда. Он просто заболел.
В этом детском жесте было столько непосредственного доверия, что внутренние барьеры Ирины пошатнулись — всего на мгновение, но достаточно, чтобы принять решение.
— Хорошо, пойдём посмотрим, как там твой папа.
Подъезд встретил их запахом сырости и щербатыми ступенями. Поднимаясь на третий этаж, Ирина чувствовала, как напряжённо вздрагивают плечи Полины. Маленькая хрупкая фигурка в огромной куртке была воплощением беззащитности.
— Мы недавно переехали, — деловито объяснила девочка, когда они остановились перед дверью с действительно нарисованной детской рукой рыбкой на выцветшем стикере. — После того, как мама улетела на облачко, папа сказал, так будет лучше.
Дверь была не заперта, хватило лёгкого толчка, чтобы она приоткрылась. В нос ударил спертый воздух с тяжёлым запахом болезни, который Ирина помнила слишком хорошо по последним месяцам жизни матери.
Квартира оказалась маленькой, с минимумом мебели. Повсюду следы недавнего переезда — нераспакованные коробки, стопки книг на полу. На кухонном столе — пустые консервные банки и черствый хлеб. В раковине скопилась посуда.
— Папа там, — Полина потянула Ирину к приоткрытой двери спальни.
Мужчина на кровати казался частью измятого постельного белья: бледный до синевы, с запавшими глазами и впалыми щеками. Короткая щетина не скрывала заострившихся скул, спутанные тёмные волосы прилипли ко лбу, блестящему от пота. Он дышал хрипло, с усилием, каждый вздох давался с трудом.
— Папа, смотри, кого я привела...
Полина забралась на кровать, осторожно тормоша отца.
— Проснись, пожалуйста...
Мужчина чуть повернул голову, но глаза не открыл, пробормотал что-то невнятное и снова затих. Только грудь продолжала неровно подниматься и опускаться.
Ирина быстро оценила ситуацию: на тумбочке лекарства — жаропонижающее, сироп от кашля, упаковка антибиотиков, почти нетронутая. Рядом — стакан с водой, покрытой тонкой плёнкой; видно, что воду никто не менял несколько дней. И фотография в простой чёрной рамке — тот же мужчина, гораздо более здоровый и счастливый, держит на руках смеющуюся Полину, рядом молодая женщина с каштановыми волосами, её глаза светятся радостью.
Мама, которая на облачках, догадалась Ирина.
Она прикоснулась к руке мужчины — кожа горела.
— Как его зовут? — спросила она Полину, доставая телефон.
— Папа Кирилл, — девочка смотрела на неё с надеждой. — Вы поможете?
Ирина быстро набрала номер скорой помощи, чувствуя, как в груди растёт странное, забытое чувство — смесь страха и решимости.
— Нужно срочно вызывать скорую, — сказала она, прижимая трубку к уху.
Оператор? Срочный вызов: мужчина, высокая температура, затруднённое дыхание, бессознание.
Время застыло в спертом воздухе чужой квартиры. Ирина сжимала телефон одной рукой, а другой уже искала в ванной полотенце — его можно было бы намочить.
Голос диспетчера скорой требовал подробностей, словно каждое слово могло перевесить чашу весов между жизнью и… Женщина на том конце связи говорила спокойно, профессионально, но Ирине каждый вопрос казался упреком. Почему не позвонила раньше? Почему допустила, чтобы всё зашло так далеко? Нелепая мысль. Она ведь видела этого человека впервые в жизни.
— Машина будет через 15 минут, — сообщил диспетчер. — Оставайтесь с больным, следите за дыханием. Если сознание прояснится — не давайте вставать.
Ирина нашла полотенце, застиранное до белёсости, с обтрепанными краями. Намочила его холодной водой и вернулась в спальню. Полина не сдвинулась с места, сидела на краю кровати, держа отца за руку — маленький, хрупкий якорь, не позволяющий ему окончательно уплыть в беспамятство.
— Папочка, просыпайся, — шептала она, наклонившись к самому его уху. — Тётя Ира поможет, она добрая. Она мне булочку дала…
Ирина аккуратно отодвинула слипшиеся волосы со лба мужчины и приложила мокрое полотенце. Кирилл вздрогнул, его веки задрожали, но глаза не открылись. Странное, забытое чувство поднялось изнутри — тревога не за себя, а за другого человека. Ком в горле, тяжесть в груди, словно все внутренние органы на полкилограмма тяжелее.
Чувство, которое она не испытывала с тех пор, как ухаживала за умирающей матерью.
— А теперь нужно найти документы папы, — объяснила Ирина, направляясь в спальню. Больнице потребуется его паспорт и медицинский полис.
В ящике при кроватной тумбочке она обнаружила паспорт на имя Зорина Кирилла Андреевича, 1989 года рождения. Листая его в поисках вкладыша с регистрацией, Ирина задержалась на странице с отметкой о браке: Зорин Кирилл Андреевич и Игнатьева Вероника Степановна, 10.06.
Рядом лежала потрёпанная медицинская карта с логотипом онкологического центра на обложке — Вероники Зориной.
Ирина не стала открывать её, но уже и так понимала суть истории. Неподалёку нашёлся и семейный альбом в тканевой обложке. Между страницами застрял конверт с детскими рисунками, на котором крупными, неровными буквами было написано:
«Папе от Полины, чтобы не грустил».
В дверь позвонили — скорая прибыла. Медики работали быстро и организованно: осмотр, измерение температуры, давления, сатурации. Один врач задавал Ирине вопросы, другой устанавливал капельницу. Кирилла переложили на носилки, подключили кислородную маску.
— Двустороннее воспаление лёгких, крайне тяжёлое течение, — безэмоционально констатировал врач, полный мужчина с усталыми глазами, заполняя медицинскую карту. — Истощение, обезвоживание, вероятно, есть осложнения. Как давно он болен?
— Я… не знаю точно… — Ирина запнулась, не зная, как объяснить.
— Папа сначала кашлял, потом стал горячий-горячий, а потом перестал вставать совсем, — вмешалась Полина, держась за ремень Ирининой сумки. — Я считала: один, два, три, четыре, пять. Пять дней он не просыпается… Я его звала-звала…
Слова застряли в тишине, повисли на стенах, как невидимые гирлянды боли. Врач нахмурился, бросил быстрый взгляд на Ирину.
— Мы госпитализируем в реанимационное отделение больницы №7. Прогноз серьёзный, — он помедлил, глядя на Полину, и добавил чуть тише, явно для Ирины, — не исключён сепсис.
— Предстоит борьба.
Что-то в его словах, в самом слове «борьба», вызвало мгновенную вспышку воспоминаний — «борьба», которую они тогда проиграли. Носилки уже выносили на лестничную клетку, когда второй медик, молодая женщина с коротко стриженными рыжими волосами, спросила:
— А девочка? За ней есть кому присмотреть?
Этот вопрос повис в воздухе, как тяжёлая капля перед падением. Ирина не успела ответить — Полина крепко схватила её за руку и выпалила:
— Я останусь с тётей Ирой, а потом мы приедем к папе. Правда?
Три пары глаз смотрели на Ирину — две взрослые, оценивающие, и одна детская, полная безграничной, незаслуженной веры.
В обычной ситуации она бы отступила, объяснила, что они едва знакомы, что есть специальные службы, которые позаботятся о ребёнке. Но внезапно память вытолкнула на поверхность сознания другую картинку: маленькая Ирина сидит одна в пустой квартире, съёжившись под пледом, мама в больнице, телефон молчит, а за окном темнеет. Тот крошечный, но бесконечный ужас одиночества, когда не знаешь, вернётся ли вообще кто-нибудь из взрослых…
— Конечно, я позабочусь о ней, — слова вырвались сами, неожиданные, но твёрдые.
Она подписала какие-то бумаги, пообещала привезти документы Кирилла в больницу завтра с утра и дала свой номер телефона для связи. Всё происходило как в тумане, будто её действиями управлял кто-то другой — уверенный, способный принимать решения без сомнений и страха.
Только когда двери скорой захлопнулись и машина, взвыв сиреной, скрылась за поворотом, реальность происходящего обрушилась на Ирину всей тяжестью. Что я только что сделала? Взяла на себя ответственность за чужого ребёнка. Я, которая живёт одиночеством, как монахиня обетом?
Полина смотрела вслед уезжающей машине, её маленькое тело подрагивало, но она держалась без слёз.
— Папу вылечат? — спросила она, когда звук сирены растворился в городском шуме.
— Врачи сделают всё возможное, — осторожно ответила Ирина. — А сейчас нам нужно собрать твои вещи. Ты покажешь, где твоя комната?
Внутри квартиры, куда они вернулись, царил хаос человеческой жизни, прерванный на полуслове: недопитая чашка чая на столе, раскрытая книга, переложенная конвертом, счета за электричество, аккуратно сложенные стопкой. Кирилл как будто намеревался прилечь ненадолго и сразу вернуться к делам.
Полина уверенно провела Ирину в крошечную комнатку, где стояла только детская кровать и небольшой комод с наклейками мультяшных героев. На стене — детские рисунки, закреплённые скотчем.
— Это папа, это я, а это мама на облачке, — пояснила девочка, указывая на один из рисунков: три фигурки, и действительно одна из них парила в голубом пространстве над остальными.
Ирина помогла Полине сложить самые необходимые вещи в рюкзачок с изображением единорога — пижаму, смену белья, зубную щётку, потрёпанную книжку сказок и плюшевого зайца без одного уха.
— Вы готовы? — Она повернулась к Полине, которая устало тёрла глаза кулачком.
Девочка кивнула и снова взяла Ирину за руку — этот жест уже становился привычным, естественным, как будто они знали друг друга всю жизнь.
Осенняя ночь встретила их угрюмым дождём. Ирина подняла воротник пальто, стараясь укрыть Полину от капель. Такси удалось поймать не сразу — они успели промокнуть, стоя на углу улицы. В машине Полина прижалась к Ирине, доверчиво устроив голову у неё на боку. От девочки пахло детским шампунем и чем-то домашним, тёплым. Ирина неловко обняла хрупкие плечи, не привыкшая к такому контакту.
— А твой дом красивый? — вдруг спросила Полина, глядя на проносящиеся за окном огни ночного города. — У тебя есть котик? А папа скоро поправится?
Вопросы сыпались, не зная паузы, словно девочка боялась остановиться и осознать происходящее.
— Мой дом… обычный, — осторожно ответила Ирина. — Котика нет.
— А папа?
Она замялась, не зная, обещать ли то, в чём не была уверена.
— Папа болеет, но врачи помогут ему, поэтому мы поживём вместе, пока он не поправится.
Каждое слово казалось неловким, неправильным. Что она вообще знает о разговорах с детьми? Что знает о надежде? О боли-потере, которую уже пережила эта маленькая девочка, потерявшая мать и, возможно, рискующая остаться и без отца.
продолжение