На следующий день Петр Андреевич попросил выходной по семейным обстоятельствам. Поехал на завод. Сказал на проходной, что нужно поговорить с инженером Сомовым по вопросу школьных подшефных мероприятий.
Охранник позвонил, Сомова вызвали. Тот вышел, молодой, подтянутый, в белой рубашке, галстук, комсомольский значок на лацкане. Улыбался уверенно, по-хозяйски.
— Здравствуйте, Петр Андреевич. Вы по поводу подарков выпускникам?
Громов смотрел на него секунд десять молча, изучал лицо, запоминал каждую черту. Потом коротко:
— Нет, ошибся адресом.
Развернулся, ушел. Сомов смотрел ему вслед, недоумевая.
Вечером Громов пошел к следователю Тимофееву. Рассказал, что дочь вспомнила нападавших. Назвал Сомова.
Тимофеев нахмурился, записал, но сказал прямо:
— Петр Андреевич, Сомов — это серьезно. Его отец действительно работает в обкоме, заместитель секретаря. Сына прикрывают как могут. Год назад было дело, его подозревали в изнасиловании студентки пединститута, дело замяли, свидетели отказались от показаний, девушку убедили не поднимать шум. Вы понимаете, к чему я веду?
Следователь помолчал, потом устало добавил:
— Официально идите в прокуратуру, пишите заявление, требуйте проверки. Неофициально — они вас затопчут: адвокаты, связи, давление. Вашу дочь будут допрашивать, терзать вопросами, унижать в суде. И в итоге скажут: недостаточно доказательств. А Сомов получит условный срок, от силы года два, выйдет через полгода по УДО и будет жить дальше, как ни в чем не бывало.
Петр Андреевич встал, поблагодарил, ушел. Но в дверях обернулся:
— Николай Петрович, а если я сам?
Тимофеев посмотрел на него долго, потом медленно ответил:
— Петр Андреевич, не надо. У вас дочь, жена. Вам нужно им помогать, а не в тюрьме сидеть.
Громов кивнул, закрыл дверь. Но решение уже было принято.
В ту ночь Петр Андреевич не спал. Сидел на кухне, пил холодный чай, думал. Есть два пути. Первый – законный, долгий, унизительный, безрезультатный. Второй – незаконный, быстрый, необратимый.
Он учитель истории. Он знает: бывают моменты, когда закон не работает. Когда справедливость берется в свои руки. Декабристы, народовольцы, партизаны, – все они действовали вне закона. Потому что закон защищал тиранов. Сомов – маленький тиран, прикрытый папиной должностью. Закон его не тронет. Но есть другой закон, старше всех кодексов. Закон мести.
Громов понимал: если он сам ударит Сомова – сядет в тюрьму. Дочь останется без отца. Жена без мужа. Семья разрушится. Нужно действовать умнее. Нужен человек, который сделает работу за деньги и исчезнет. Криминал. Слово, которое Петр Андреевич никогда не произносил всерьез. Которое было для него из другого мира. Но теперь этот мир стал единственным выходом.
Он начал искать. Осторожно. Через знакомых. Через знакомых знакомых. Первую неделю просто наблюдал, слушал разговоры в учительской, в очереди за хлебом, на автобусной остановке. Кто знает, кого? Кто с кем связан? Кто может помочь в нестандартных ситуациях? Петр Андреевич никогда не думал, что в его жизни будет нестандартная ситуация, требующая криминальных связей. Но жизнь не спрашивает, готов ты или нет.
В школе работал физрук. — Вадим Петрович, 38 лет. Бывший боксер, мастер спорта. В прошлом судимость за хулиганство. Отсидел три года в молодости, потом исправился, выучился, стал тренером. Все знали его историю, но делали вид, что не знают. Директор школы закрывала глаза, потому что Вадим был хорошим учителем.
Дети его любили. Побеждали на областных соревнованиях. И еще потому, что Вадим имел связи. Те самые, о которых говорили шепотом. Если нужно было решить вопрос, договориться с хулиганами, которые терроризировали школьников, вернуть украденное оборудование из спортзала, Вадим знал, к кому обратиться. И проблемы решались быстро. Без милиции, без скандала.
Громов подошел к нему после уроков, когда Вадим убирал инвентарь в подсобке спортзала, закрыл дверь за собой. Сказал коротко:
— Мне нужна помощь. Серьезная.
Вадим посмотрел на него внимательно, положил гантели, вытер руки от магнезии.
— Петр Андреевич, я слышал про вашу дочь. Мне очень жаль. Но если вы о том, о чем я думаю...
— Именно об этом. Мне нужны люди. Которые могут. За деньги.
Вадим помолчал, потом медленно ответил:
— Вы понимаете, что просите? Это не школьных хулиганов пугать. Это серьезно. Это уголовка. Если раскроют, вы заказчик. Вы сядете. Лет на десять. Уверены?
Громов ответил твердо:
— Уверен. Закон не работает. Его отец в обкоме, дело замнут. Он выйдет сухим, а моя дочь сломана на всю жизнь. Я не могу так оставить. Не буду.
Вадим кивнул.
— Понимаю. Если бы у меня дочь была, я бы тоже. Хорошо. Сколько готовы заплатить? Это недешево. Профессионалы берут дорого, зато чисто. Следов не оставят, в милицию не сдадут.
Громов достал из кармана сберкнижку, показал.
— Три тысячи. Все сбережения.
Копили с женой на кооперативную квартиру 20 лет.
— Отдам все.
Вадим присвистнул.
— Три тысячи? Это серьезные деньги. За такую сумму найдутся люди, которые сделают что угодно. Что именно нужно?
Громов говорил спокойно, без эмоций, словно диктовал домашнее задание:
— Чтобы он больше никогда не смог это сделать. Чтобы остался инвалидом. Чтобы каждый день, просыпаясь, помнил, за что. Чтобы боль была с ним до конца жизни. Как у моей дочери.
Вадим смотрел на него долго, потом кивнул.
— Понял. Жестко, но справедливо. Дам координаты. Но, Петр Андреевич, после этого дороги назад не будет. Вы готовы жить с этим? Знать, что вы заказали человека?
Громов ответил без колебаний:
— Он заказал жизнь моей дочери. Я просто верну долг.
Через неделю Вадим передал телефон. Громов позвонил с уличного автомата. Голос в трубке был глухим, без эмоций.
— Вечером. Парк у кинотеатра «Октябрь». Скамейка у фонтана. Приходите один. Деньги с собой.
Громов пришел. Мужчина лет 35, в кожаной куртке, шрам на шее, спокойные холодные глаза. Сел рядом, не здороваясь.
— Вы Громов? Объясните, что нужно.
Петр Андреевич рассказал коротко.
— Кто? За что? Что сделать?
Мужчина слушал, не перебивая. Потом кивнул.
— Понял. Три тысячи достаточно. Когда?
— Как можно скорее.
— Хорошо. Через два дня. Деньги сейчас — половину. Остальное — после.
Громов передал полторы тысячи в пакете. Мужчина спрятал, встал, ушел, не оглядываясь.
Два дня Петр Андреевич жил как в тумане. Ходил на работу, вел уроки, проверял тетради, но не помнил, о чем говорил. Дома старался быть спокойным, но Ольга видела, что-то не так.
— Пап, ты что-то задумал?
Он отрицал.
— Нет, просто устал.
Вера Ивановна тоже смотрела на него внимательно, но молчала.
27 октября 1979 года вечер
Валерий Сомов выходил из заводского клуба после партийного собрания. Шел к машине через пустырь. Короткая дорога, которой пользовались все. Из темноты вышли двое. Один — тот, с шрамом на шее. Второй, помоложе, крепкий. Без слов ударили. Валерий попытался защищаться. Боксировал в молодости, но против двоих не устоял. Били методично, профессионально. Сломали обе ноги в трех местах, коленные чашечки, берцовые кости, голеностопы. Сломали челюсть, выбили передние зубы. Потом старший достал бритву, полоснул по лицу. От уха до подбородка, глубоко, чтобы остался шрам навсегда. Валерий кричал, умолял, обещал деньги, связи, что угодно. Старший наклонился к его уху, сказал тихо:
— Это за девочку Громову, чтобы знал.
Они ушли. Валерия нашли через час, вызвали скорую.
Петр Андреевич узнал об этом на следующий день из новостей по радио. Диктор сообщал: «Вчера вечером в нашем городе произошло нападение на инженера местного завода Валерия Сомова. Пострадавший госпитализирован в тяжелом состоянии. Милиция ищет нападавших». Громов сидел на кухне, слушал, не двигаясь. Потом встал, надел пальто, пошел в парк. К той же скамейке. Мужчина со шрамом на шее уже ждал. Петр Андреевич передал оставшиеся полторы тысячи. Мужчина кивнул, спрятал деньги, хотел уйти. Громов остановил.
— А второй? С татуировкой.
Мужчина посмотрел на него.
— Второй сложнее. Там нужны связи, время. Но если хотите, найду.
Петр Андреевич покачал головой.
— Нет, достаточно. Спасибо.
Они разошлись в разные стороны и больше никогда не виделись.
Милиция допрашивала Сомова в больнице. Он лежал в гипсе, лицо забинтовано, говорил с трудом из-за сломанной челюсти. На вопрос «Кто напал?» отвечал: «Не знаю, не видел лиц». Следователь настаивал: «Может, есть враги, долги, конфликты?». Сомов молчал. Отец его, заместитель секретаря обкома, приехал в больницу, требовал найти виновных, грозил увольнениями. Но Валерий попросил его замолчать.
— Пап, оставь, это моя вина, я получил по заслугам.
Отец не понял, но настаивать не стал.
Дома Петр Андреевич в тот вечер сел рядом с дочерью. Взял ее за руку.
— Оля, тот человек, который это сделал, больше никогда никому не навредит. Он инвалид, ты понимаешь?
Ольга посмотрела на него долго. Потом кивнула. Заплакала. Первый раз за семь месяцев заплакала не от боли, а от облегчения. Петр Андреевич обнял ее, гладил по голове. Сам чувствовал, как внутри что-то отпускает, словно тяжелый груз упал с плеч.
Через месяц Валерия Сомова выписали из больницы. Он остался инвалидом второй группы, передвигался на костылях, лицо обезображено шрамом.
С завода уволили. По собственному желанию. Жена подала на развод, узнав, что муж был замешан в криминальных делах. Следствие копало, нашло связь со старым делом об изнасиловании студентки. Отец отрекся от сына, выгнал из дома. Валерий переехал к бабушке в деревню под Челябинском, жил на пенсию по инвалидности.
Через год, летом 1980 года, Валерий Сомов повесился в сарае. Соседи нашли его утром, записки не оставил. На похоронах пришло пять человек: бабушка, два дальних родственника и один человек, которого никто не знал. Это был Петр Андреевич Громов, он стоял в стороне, у забора кладбища, смотрел, как опускают гроб в землю. Не подходил, не крестился, просто смотрел.
Когда все разошлись, подошел к могиле, постоял минуту, тихо сказал:
— Это за Ольгу.
Развернулся, ушел.
А второй насильник, с татуировкой якоря на кисти и шрамом на руке, так и остался безнаказанным. Громов знал: искать его будет сложнее, дороже, опаснее. Его имени Ольга не помнила, в городе его не знали. Может, приезжий, может, из криминального мира, таких непросто найти. И Петр Андреевич решил: достаточно. Сомов был главным, он организовал, он за рулем был, он угрожал. Второй – пешка, пусть живет со своей совестью, если она у него есть.
Но иногда, по ночам, когда не спалось, Громов думал о втором, где он сейчас, помнит ли ту ночь, мучает ли его совесть. Или живет спокойно, как ни в чем не бывало. Эти мысли тяжелым грузом ложились на сердце, но каждый раз, глядя на дочь, которая постепенно возвращалась к жизни, он понимал: сделал правильно, хотя бы одного наказал, хотя бы один ответил за содеянное.
Ольга Громова вернулась в школу осенью 1979 года, доучилась, получила аттестат. В институт не пошла, боялась людей, особенно мужчин. Два года лечилась у психолога, постепенно возвращалась к жизни. В 1982 году познакомилась с молодым человеком, учителем математики, тихим, спокойным, понимающим. Он знал о ее прошлом, не осуждал, не давил. Они поженились в 1983 году. В 1985 родилась дочь, в 1987 — сын. Ольга стала учителем начальных классов, работала в той же школе, где преподавал ее отец. Коллеги говорили: строгая, но справедливая, дети ее любят.
Петр Андреевич Громов проработал в школе еще 15 лет, вышел на пенсию в 1994 году. Умер в 2003 году от инфаркта. На похороны пришли сотни людей, бывшие ученики, коллеги, соседи. Все говорили: справедливый человек, честный, никогда не прогибался под систему. Один из его учеников, ставший впоследствии судьей, произнес речь у гроба:
— Петр Андреевич учил нас не только истории, но и справедливости. Он говорил, закон не всегда справедлив, но справедливость всегда выше закона.
Никто не знал, насколько точными были эти слова.
Следователь Тимофеев, тот самый, кто вел дело об изнасиловании Ольги Громовой, вышел на пенсию в 1985 году. На пенсии написал книгу воспоминаний «30 лет в погонах». В одной из глав, без названия, просто с датой «1979», он написал: «Есть дела, которые невозможно раскрыть не потому, что нет улик, а потому, что раскрывать не нужно. Иногда справедливость торжествует не в зале суда, а в темном переулке. И это правильно. Потому что закон защищает сильных, а справедливость — слабых». Книгу не издали, цензура посчитала текст идеологически вредным, но рукопись ходила по рукам среди юристов и милиционеров еще долгие годы.
Дело о нападении на Валерия Сомова закрыто за отсутствием улик. Исполнители не найдены, заказчик не установлен. Но в городе, название которого мы не называем, историю эту помнят до сих пор. Передают из уст в уста. И когда говорят о Петре Андреевиче Громове, всегда добавляют: «Он был хорошим отцом».