Я вышел из кабинета врача, сел на ступеньки больницы и долго смотрел в асфальт. Страх не пришёл. Ничего не пришло. Только пустота — тугая, плотная, такая, которая не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мир как будто перешёл на шёпот, и даже машины звучали будто под водой.
Дома я сидел над телефоном, перечитывал диагноз, искал хоть что-то — ошибку, спасительную строку, чудо… но чудес в этом мире без меня хватало, и ни одно не касалось меня. И вот в этот момент пришёл звонок от начальства: есть место в экспедиции. Тяжёлый маршрут, мало людей, много леса и тишины. Нужен человек с опытом, готовый идти далеко. Я решил сбежать от смерти в тайгу…
*************
Люди любят говорить: чтобы увидеть прошлое, нужна машина времени. Неправда. Глубоко в тайге, туда, куда неподготовленный не дойдёт, а подготовленный идёт и понимает, что совсем чуть - чуть, но всё равно не хватит сил, есть поселение. Его прозвали Ладогой — так назвали его те немногие, кто возвращался. Наши современники, живые свидетели. Я один из них.
Это не скит старообрядцев и не туристический лагерь под этнографию. Тут не найдёшь ни патрона, ни спички, ни резиновых сапог, купленных в райцентре. Люди живут в бревенчатых домах, в землянках, в тёплых срубах, держат свою церковь и свои порядки. У них свой мир без проводов, без керосина, без пластика. Ничего лишнего, всё своими руками, как веками делали на Руси, до пороха, до фабрик.
Мы наткнулись на Ладогу в девяносто втором. Не лучшее время. Это была последняя экспедиция в ту сторону — геологоразведка сворачивалась, тропы и вертолётные точки зарастали, склады опустели. Нас отправили добрать несколько точек в междуречье, севернее Колымы, туда, где на карте Генштаба пустые квадраты и редкие синие жилки ручьёв. Сказать проще: там, куда обычно не доходят.
Миша сломал ногу, сорвавшись с каменной кромки. Падение было коротким, резким — нога ушла под себя, хруст, сухой мат, и всё. Катя, медик у нас, два раза переложила шину, меняла повязки, глушила боль тем, что было. Олег сжал зубы и молчал, помогал мне вязать носилки из плащ-палатки, жердей и ремней. А дальше мы тащили его через эту чащу: шаг, вдох, шаг, вдох; спина в огне, плечи режет ремень, всюду деревья и мокрая трава.
Мы ушли от основной группы на два дня. Радиостанция садилась — пустой треск, обрывки слов, и тишина. К обеду третьего дня небо заволокло молочной пеленой. Воздух встал. Комары поднялись в воздух плотным роем, мелкая мошка лезла в глаза. Лиственницы стояли редкими колоннами, клонились порой от налетающего ветра. Под ногами — кочки из ягеля, провалы с чёрной водой. Иногда казалось что бродим кругами, но нет просто пейзаж порой повторялся.
— Сколько до седловины? — спросил Олег, кивнув на тёмный перелом хребта впереди.
— Километра полтора, если прямо, — ответил я, сверяясь с компасом и сеткой на карте. Меж пальцев залип песок, бумага размокла. — Там ручей, по нему уйдём в распадок.
— По ручью с носилками… — Катя поправила косынку, на секунду закрыла глаза, выдохнула. — Ладно, дойдём — решим как быть. Миш, ты как?
— В порядке, — он сухо усмехнулся, и от этого «в порядке» всем стало хуже. Лоб у него блестел, губы побелели, голень распухла под бинтом, шина из обрезков палки держала ровно, но каждый наш шаг отдавался у него на лице болью.
Пошли. Животы урчали — на троих осталась банка тушёнки, сухари, чай и кубик сахара. На поясе у меня болтался нож, в рюкзаке — котелок, аптечка, коробок спичек в баночке из-под плёнки, обёрнутой резинкой. На Мише моя куртка поверх, чтобы не мёрз, хотя было не холодно его знобило. Олег нес передок носилок, я позади, Катя шла рядом.
Звук кузнечиков в редкой жёлтой траве, тяжёлый взлёт глухаря где-то в стороне, стук наших шагов по корням и камню, тихий звон железа — карабин ударяется о пряжку, все это бесконечно монотонно повторялось. Лес пах смолой, сыростью и прошлогодней хвоей. Иногда тянуло дичью — волчий помёт, свежий.
— Стоп, — сказал я на резком спуске к ручью. — Тут скользко. Олег, давай я впереди, ты назад.
Поменялись, у меня рост был выше. Ладони у него были в ссадинах, ногти забиты грязью. Олег был человек прямой: от того ругал Мишу периодически за то что тот поперся в тот овраг. — Тебе будто бы поссать кто запрещал не отходя, это ты все пред Катькой вышелушиваешься. Нашел место романы крутить!
Мы сползли. Вода журчала низко и ровно, крутилась во впадинах, стекала по щербатым ступеням сланца. Комары здесь стихли, их смыло влажным ветром. Я снял флягу, смочил бинт на Мишиной ноге, дал ему попить.
— Уйдём по руслу, — предложил я. — Дно хорошее с галькой, и тропа не нужна. Ниже — распадок, там мягче. До вечера доберёмся до осыпи, на осыпи заночуем.
— Если дойдём, — тихо сказала Катя. Голос дрожал от усталости. — Швы держат, но температура поднялась.
— Дойдём, — Олег посмотрел на неё коротко. — Дойдём, Кать. Потом хоть плачь.
Она кивнула, вытерла лоб ладонью и пошла рядом. Я боялся двух вещей: грозы и ошибки. Гроза в горах это мгновенная перемена всего, всё что сухое становится мокрым, а значит никакого костра и никакого укрытия . Ошибка — это когда ты убедил себя, что знаешь путь, а на деле шёл по кругу. Я проверял азимут каждые двадцать минут, сверял по солнцу, по тени лиственниц, по направлению русла — оно вело нас в нужный распадок, там если повезет выйдем к реке а река это всегда люди.
Мы вышли на осыпь, когда небо уже густело. Камень сухо шуршал под ботинками. Я поставил палатку выше по склону на уступе: ветер выдувал мошку, пахло холодной каменной пылью. Катя заварила чай — в котелке. Звук кипящей воды был самым тёплым звуком дня. Мы молчали, пока пили, молчали, пока жевали сухари с тушёнкой, делили жир на четверых, скребли ложками по стенкам банки.
— Снял блин сапог, — сказал Миша, когда мы помогли ему улечься. — Чёрт, простите, воняет. Ногу сведёт опять к ночи.
— Дайка, — Катя приложила ладонь ко лбу. — Жар есть. Таблетку ещё одну дам и давай скорее спать ложись.
Ночью я сидел у огня, подбрасывая тонкие ветки. Огонь потрескивал, выбрасывая искры. Ветер с верховьев срывал сухие хвойные чешуйки, они шуршали. Сверху тянуло светлой полосой — облака расходились. Где-то далеко крякнула утка, внизу вода. В этот момент я услышал другое — редкий, ритмичный звук, чужой для ночи: глухой удар дерева о дерево. Не частый, не суетный, как если бы кто-то постукивал жердью, подавая знак.
Я поднял голову. Олег уже сидел прямо, глядя туда же, куда и я. Катя тихо повернулась в спальнике, Миша лежал неподвижно.
— Слышишь? — спросил Олег негромко.
— Слышу, — ответил я. — Это не зверь.
— Не зверь, — согласился он.
Мы слушали. Удары прекратились. Потом — ещё два, с другой стороны, словно ответ. Я подумал о двух вещах: лесорубы — исключено, здесь никого; охотники — возможно, но мало вероятно. И вспомнил про ленточку. На кусте чуть ниже обломаны края... И в русле днём я замечал брошенный пучок прутьев, связанный тонкой лыковой полоской. Тогда отнёс это на счёт случайности. Теперь сомнений было меньше.
— Не нравится мне это, — сказал Олег, не повышая голоса. — Но идти ночью — глупость. Утром глянем.
Я кивнул. Ночь отстояла ровно. Дважды подходил кто-то осторожный — ветка мягко щёлкнула на уступе, разговор наш прервался на полуслове, потом снова тишина настала. Я бросил в огонь ещё дров. Спать толком не вышло.
Утро было сухим и светлым. Мы быстро свернули лагерь. Миша держался. Лицо серое, но взгляд ясный. Катя молча проверила повязку, затянула узлы.
Идти стало легче — склоны раздвинулись, ручей разошёлся. На невысоком бугре — кострище. Камни собраны правильным кругом, угли серые, прохладные. Рядом — корыта из коры, перевёрнутое днищем вверх, и коптильня из жердей. И ещё — следы. Лёгкие, разного размера, босые. Детские.
— Здесь живут люди! — воскликнула Катя.
— Какие к черту люди, — ответил Олег. — На сотню километров наша экспедиция основная и все.
С бугра вела тропа, узкая, выметенная ногами. Мы пошли по ней. Тропа вилась между кустами багульника, уходила под кедры, перелезала через стволы павших деревьев, пересекала лощину. Я шёл первым и чувствовал, как меня сзади давит взгляд неба — открытого, светлого, где ни за что не спрячешься. Каждый шаг мы делали тише обычного.
— Не нравиться мне идти так, — сказал Олег. — Но назад то же возвращается некуда. Люди это хоть какой-то шанс.
— Если увидим людей, — сказала Катя, — говорю я. Женский голос, меньше напряжет незнакомцев. Судя по тому что тут , это или староверы или отшельники.
— Говори, — согласился я. — Только не подходи близко. Мы их не знаем.
Запах дыма пришёл незаметно. Тонкий, лёгкий. Потом — запах хлеба. Хлеба — тут, в тайге. Миша дёрнул плечом, будто хотел сесть.
— Я не схожу с ума? — спросил он.
— Не сходишь, — сказал я.
Тропа вышла на поляну. Поляна была вылизана до земли — ни сучка, ни лишней травинки. По краю стояли срубы — низкие, приземистые, на высоких подклетях. Из одного сруба вышла женщина — босая, в длинной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой. Волосы собраны в узел, лицо спокойное, смотрит на нас прямо. Без страха и без любопытства.
*************************
Женщина вышла на крыльцо и сказала ровно, без тени любопытства:
— Мир ли несёте?
Катя подняла ладони, шагнула вперёд.
— Мир. Человек ранен. Воды просим и передохнуть.
— Миром, говоришь, — женщина кивнула едва. — В дому старший спросит.
Справа, у тына, стояли двое. Я заметил их поздно: бороды, луки низкие, тетива натянуты. В то же мгновение внутри что-то щёлкнуло, я понял засада! Воздух стал густой, тяжёлый. Катя ещё не успела договорить, когда в тишине хлопнул сухой звук. Олег дёрнулся. Стрела вышла у него из шеи с мокрым чваком, он шагнул на меня, как будто хотел спросить — «что случилось?» — и рухнул лицом в траву. Я успел сбить Катю с ног, прижал к земле. Вторая стрела ударила в сосновую кору над нами.
— Бежим! — я рявкнул ей в ухо. Но было поздно.
Нас взяли сразу. Из-за угла, высыпали бородатые мужики: двое казались быстро на мне, один врезал по затылку древком, уткнули лицом в землю. Руки сзади свяали.
Очнулся от холода. Я рванулся — затылок раскололся болью. Сырой сарай: тесовые стены, в углу — кадка, верёвка через брус, на верёвке — перекладина. Меня держали за волосы и окунали. Снова. Снова. Голова шла кругом я плохо соображал что происходит. Поднимали, задавали одни и те же вопросы, странными словами:
— Из коего стана бродите? Чей вы люд? Кую кривду несёте? — говорил кто-то глухо, близко к щеке. Пахло рыбьим жиром и дымом.
— Геологи мы… экспедиция… — я глотал воздух, кашлял через слюни и сипли, водой. — за что…
— Лжа, — отрезал другой. — Третий день вороги у леса ходят, со стрелецкими громами, троих наших пали, казну взяли: золото старое, образа в ризах, книги, браслеты костяные, соболиные шкуры, чаши серебряные. А ныне вы пришли добивати?
Меня снова опустили. Кадка ударила в виски ледяной стеной. Боль была стеклянная, режущая. Вынули.
— Скажи чисто: кто послал? Из какого града? Имя старшего? Где стан ваш стоит?
— Никто… — я задыхался. — Мы прохожие…простите, ради Бога…
— Именем Божиим не хули, — сзади хлопнуло затылку.
Дверь скрипнула. Вошёл высокий, сутуловатый, с седой бородой до груди. Рубаха домоткана, пояс кожанный, взгляд — прямой, тяжёлый. Он не торопясь перекрестил воздух, будто отгоняя дурное, посмотрел на меня, на верёвку, на кадку.
— Довольно. Отставьте, — сказал он. Голос тихий, меня сразу отпустили. — Онъ не ворог. Сего страхом заял, да худым умом.
— Староста, — буркнул кто-то, — к сим трое иных приходили, из Большого мира. Мужики в штанах железных, громы носили. Они наших побили, унесли добро.
— Знаю, — староста кивнул. — Но у тех — глаза пустые, а у сего — с живой тягой. Развяжи.
Верёвка спала с запястий обжигающим облегчением. Я сел, держась за край лавки у стены. Ладони дрожали, зубы выбивали дробь. В горле — вкус помоев от мерзкой воды из катки.
— Девка где? — спросил староста.
— Здесь, — Катин голос из угла — глухой, ломкий. Её держали двое, рот завязан, на щеке синяк. Она глянула на меня глаза бегают в непонимании.
— Пусть встанут, — сказал староста. — Воды чистой дайте. И хлеба.
Нам дали по глотку чистой воды. Староста сел на лавку напротив.
— Слышь меня, человек, — сказал он. — Сего дня — грех великий в лес пришёл: люди из твоего мира, без чести, троих наших побили, добро взяли. Мы вас за них приняли. Ошибка на нас. Да прощения не просим. Путь ваш не наш. Ибо для нас чужаки — все вороги. Я отпущу вас, да идти вам вон, и не возвращаться.
— У нас нет припасов, — сказал я. Сам удивившись своей дерзости. — Ничего нет, мы в тайге скоро помрем, не бросайте нас.
— Гибель — то Божий суд, — отозвался он. — Но милость есть. Сего днесь вечера — умилостивление Хозяина леса. Если дар наш Он примет, будет нам благое знамение. Тогда дадим вам хлеба, одежду, тропу укажем до воды. Если не примет возьмёт жизни ваши в замен приданницы. Таков у нас древний уклад. Не мы завели, но нам держать.
— Какой… Хозяин? — спросила Катя тихо.
— Великий, — сказал староста. — По-другому нельзя. Так сызвеку ведётся.
Нас отвели в избу — низкую, сухую. Внутри чисто: лавки, печь белёная, на стене киот с темной старой доской. Мы сидели молча. Руки ныли, затылок пульсировал. Сквозь щель в ставне виднелся двор, люди ходили быстро и собранно, без суеты. Я слышал постукивание топора.
Дверь отворилась, и вошла девушка — лет семнадцати. Худая, красивая, волосы в косу, глаза большие и спокойные.
— Меня зовут Домна, — сказала она негромко. — Сегодня мне идти.
— Куда? — спросила Катя.
— К Хозяину. Таков велик день. Раз в десяток лет замуж он берёт деву. Чтоб лес стоял, зверь плодился, вода чиста была. Так отцы наши жили, и прадеды, и мы живём.
— Ты не боишься? — спросил я.
Она подумала секунду и покачала головой.
— Бояться не дано. Что положено — будет. Иное не в нашей власти.
— Кто он? — Катя всё-таки спросила. — Хозяин ваш этот.
— Увидите, — повторила Домна. Ни злобы, ни упрёка — как если бы речь шла о погоде. — Плачь не надобен. Плачем зверя не отвадить.
К вечеру небо осело низко. В воздухе висел мокрый дымный запах от костров в посёлке. Нас вывели к краю поселения, дальше — тропа вниз, к кручам у скал. Тропа вела к пещере под нагромождением камня, у входа — старая кривая сосна, с толстой потемневшей корой. Люди пришли разные облаченные в длинные рубахи, молча, по двое, по трое. Мужчины с факелами, женщины с берестяными корзинами. В корзинах — хлеб, рыба, сухие травы. Староста шёл впереди, рядом — Домна. На ней была длинная рубаха без пояса, босые ноги в пыли. Лицо — светлое и сосредоточенное.
У сосны забили кол в землю, натянули кожаный ремень. Рубаху сняли. Девушка стояла прямая, как шест, худая, острые ключицы, колени подрагивают. Её привязали к стволу ремнями — за запястья, за талию, за лодыжки. Никто не отворачивался. Никто не прятал глаза. Никто не улыбался.
Катя жёстко взяла меня за руку. Пальцы ледяные. Я понимал, что должен что-то сказать, сделать, но впереди стоял строй — мужики с луками, с копьями. И люди вокруг — много. И наш шанс на выживание — хрупкий, как стекло заключался в этом непонятном обряде.
Староста поднял руку. Все затихли. Ветер прошёл по иглам сосны покачивались. Староста произнёс слова похожие на молитву: «Хозяин лесной, прими дар наш, сбережи лес и кров наш, отврати беды и пожары, дай зверю путь, а нам тропу. Аминь.»
Тишина. Я слышал, как где-то ниже течёт вода. Из пещеры тянуло холодом и чем-то пряным, как от старой шкурной ямы.
Сначала казалось, что ничего не будет. Потом воздух сдвинулся — не звука лишнего как перед страшной грозой. В тени пещеры качнулось, вышло, шагнуло на свет. Медведь. Огромный, бурый, весь в старых рубцах. Шрамы белёсые, разлапистые, по плечу, по морде, на ляжке — как карты, как старые дороги его встреч с охотниками. Он шёл медленно, лапы словно тумбы с когтями, громадный зверь. Пахло кислой животной шерстью. Слюна тянулась из угла пасти, шевелилась на ветру тонкой ниткой спадая на землю.
Люди отступили на шаг, но не шарахнулись. Кто-то опустился на колени. Староста стоял прямо.
Медведь подошёл к Домне вплотную. Уткнулся носом ей в живот, в грудь, в бедро. Шерсть зашуршала по коже. Девушка закрыла глаза. Не вскрикнула. Я слышал только своё дыхание — рваное, с грохотом сердца в горле. Катя стояла рядом, деревянная от страха.
Зверь поднял морду, прислушался, как будто смотрел сквозь нас, и… начал. Не как в сказке. Не как в кино. Сначала он прикусил кожу на боку, проверяя на вкус. Девушка вскрикнула Потом разорвал. Звук был влажный, слишком живой — как если рвёшь сырую ткань. Кровь пошла густо, тяжёлыми каплями. Девушка дёрнулась всем телом, ремень скрипнул по коре. Рта она не открыла — губы в нитку, глаза в небо. Видимо так учили ее с детства к тому обряду…готовили…
Кто-то запел низко, глухо, без мелодии, на одну ноту. Другие подхватили. Женщины качались чуть-чуть, как от ветра. Одни плакали молча, другие смотрели прямо.
Медведь разрезал её живот одним движением лапы — когти вошли, как ножи, с хрустом. Вылезло розовое и тёплое мясо. Он взял пастью, потянул, тряхнул. Внутри у меня стало пусто, я согнулся, меня вывернуло — жёлчью, водой. Катя ухватила меня за плечо, удержала, чтобы я не упал совсем.
— Смотреть не надо, — сказала она глухо. — Не надо ведь, они же не просили смотреть да?
Я всё равно видел. Зверь ел без спешки — как работу делал. Кровь бежала по стволу сосны, тёмная, почти чёрная. На коре шуршали местами клочки мяса и костей. Пахло смертью. Песня вокруг становилась плотнее — одни голоса уходили, другие приходили, и всё сливалось в гудение, как ульи.
Домна перестала двигаться. Голова склонилась на плечо. Ремень на запястьях провис. Прекрасная юная девушка превращалась в ошметки и остатки трупа, обглоданного и висящего у дерева. Староста опустил глаза на секунду, перекрестился.
Медведь поднял морду, рывком проглотил, что держал, и посмотрел поверх нас — туда, где темнел лес. Потом ударил лапой по стволу, так что кора обрушилась пластами, и ушёл в пещеру, так же тихо, как вышел.
Песня оборвалась. Наступила тишина, от которой звенело в ушах.
Люди двинулись — быстро, уже по-деловому: сняли ремни, осторожно распутали тело, укрыли. Женщины унесли корзины высыпав содержимое перед пещерой, мужики потушили факелы. Никто не говорил. Никто не взглянул на нас.
Староста подошёл, посмотрел ровно, будто впервые.
— Дар принят, — сказал он. — До рассвета будете в гостевой. На заре — хлеб, тропа, мешок с добром и господь в путь вам. Вас проводят до реки..
Я кивнул. Не в силах произнести ни слова.
В избе Катя сидела на лавке, смотрела в стену. Я сел рядом. В печи тихо шипело.
— Вот тебе… — сказала она через время, и голос её был сухой. — Маша и Медведь. Я слышала, что у сказки есть древний смысл. Теперь видела.
Я думал раньше, что смерть — это событие. Вспышка, удар, остановка в жизни. Но после всего я увидел её иначе. Смерть — это часть пути, который ты уже прошёл, но ещё не осознал. Она уже сидит в тебе, в твоих страхах, в твоём бессонном взгляде, в том, как ты вздрагиваешь от тишины. Она живёт в каждом, кому довелось увидеть, как тонка граница между человеком и мясом. Я понял это, когда медведь вырвал у Домны кусок живота — и люди вокруг не дрогнули. Они жили рядом со смертью так долго, что перестали считать её концом. Для них она — цена. Валюта. Условие, на котором стоит их мир.
В моём мире смерть — табу. Мы расстраиваемся от вида одного похоронного венка. Мы сходим с ума от сметельного диагноза. Мы держимся за жизнь так, словно она принадлежит нам. Но в тот вечер я понял: мы просто боимся признать, что ничем не отличаемся от этой девочки, привязанной к сосне. Все мы — чьи-то дары, чьи-то ставки, чьи-то замены. Все мы живём до тех пор, пока кто-то сильнее — человек, болезнь, случай — не решит что наш путь окончен.
И самое страшное было даже не в том, что Домна умерла так. Страшно стало, когда я поймал себя на мысли, что её смерть… была честной. Жуткой, мучительной — но честной. Она знала, куда идёт. Она приняла это. А я? Я трясся, цеплялся за каждый метр, за каждый вдох. Я не принимал ничего. Я бежал от собственного конца, как заяц от огня, и всё равно чувствовал — смерть идёт рядом, терпеливо, без спешки.
Я понял: человек умирает задолго до того, как перестаёт дышать. Умирает, когда теряет способность смотреть правде в лицо. Когда перестаёт верить в смысл, а живёт только инерцией. Когда начинает считать себя центром мира и надеяться, что всё обойдёт стороной.
После того обряда я впервые посмотрел на смерть не как на наказание, а как на зеркало. В нём — мы. Настоящие. Без масок, без должностей, без цивилизации. Просто кусок плоти, который однажды перестанет сопротивляться.
И от этой мысли мне стало… странно спокойно. Как будто я впервые перестал лгать себе.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА