Октябрь 1979 года. Небольшой городской парк в Челябинске. На скамейке сидит мужчина средних лет в рабочей куртке, держит в руках пакет с деньгами.
Рядом садится другой, моложе, со шрамом на шее, в кожаной куртке. Они не смотрят друг на друга, говорят тихо, словно обсуждают погоду. Первый передает пакет, второй прячет его во внутренний карман, кивает и уходит.
Через два дня Валерий Сомов — 28 лет, комсомолец, инженер местного завода, перспективный работник — будет найден в подворотне избитым до неузнаваемости. Обе ноги сломаны, челюсть раздроблена. Он останется инвалидом на всю жизнь.
Милиция будет искать нападавших, но не найдет. А человек, который заплатил за это все свои сбережения — 3000 рублей (огромная сумму по тем временам), — вернется домой к дочери и впервые за полгода сможет посмотреть ей в глаза. Но чтобы понять, как школьный учитель истории превратился в заказчика жестокой расправы, нужно вернуться на семь месяцев назад.
Март 1979 года
Город Челябинск. Петр Андреевич Громов, 46 лет, учитель истории в школе № 47, уважаемый человек, ветеран труда.
Женат, дочь Ольга, 17 лет, выпускница той же школы, отличница, красавица, мечтает поступить в педагогический институт. Соседи всегда говорили о Громовых только хорошее. Тихая, интеллигентная семья, никогда не скандалит, всегда помогут, если попросишь.
Живут в двухкомнатной квартире на третьем этаже кирпичной пятиэтажки, заработанной годами честного труда. По вечерам Петр Андреевич проверяет тетради учеников за кухонным столом, жена Вера Ивановна шьет на старой швейной машинке, а Ольга готовится к выпускным экзаменам. На стене — черно-белые фотографии: свадьба 1960 года, Ольга в первом классе с букетом гладиолусов, семейное фото на фоне памятника Ленину.
Обычная советская семья, которых миллионы. Петр Андреевич любил дочь той тихой, неброской любовью, какая свойственна мужчинам его поколения. Никогда не обнимал при посторонних, не говорил громких слов, но всегда знал, где она, с кем, во сколько вернется.
Всегда встречал у подъезда, если поздно, всегда проверял, поела ли она, сделала ли уроки. Его ученики побаивались — строгий, требовательный, — но уважали, потому что справедливый. В школе Громов преподавал 23 года, знал свой предмет досконально, мог час говорить о битве под Сталинградом, забыв про звонок.
Коллеги ценили его спокойствие, рассудительность, умение найти подход к любому ученику. Директор не раз предлагал стать завучем по воспитательной работе, но Петр Андреевич отказывался.
— Я учитель, а не чиновник. Мне в классе место, а не в кабинете.
И дома, и на работе его считали человеком принципиальным, но не фанатичным. Если ученик списывал, ставил двойку без скандала. Если кто-то дрался в коридоре, разнимал, разговаривал по душам, а не тащил сразу к директору. Справедливый, но не жесткий. Так все думали.
---
23 марта 1979 года, пятница
Ольга Громова задержалась после уроков на репетиции школьного спектакля. Готовились к выпускному вечеру. Репетировали «А зори здесь тихие». Ольга играла Женю Комелькову. Закончили поздно, около девяти вечера. Подруги разошлись по домам. Ольга осталась убирать реквизит в подсобке. Обещала классной руководительнице помочь. Та ушла раньше, надеясь на ответственность девочки.
Свет в школе погасили в половине десятого. Сторож Дед Семен обошел этажи, закрыл входную дверь на ключ, ушел домой.
Ольга вышла из школы в десять вечера через черный ход, которым пользовались учителя. Шла по темной улице быстро. Дом был в десяти минутах ходьбы.
Весна в том году пришла поздно, на земле еще лежал грязный снег, тротуары были скользкими. Машина притормозила рядом с ней на повороте к парку. «Волга» черная, служебная, с эмблемой завода на двери.
Из окна высунулся молодой мужчина, улыбнулся.
— Громова, это ты? Садись, подвезу, поздно уже.
Ольга узнала его. Валерий Сомов, инженер с завода, где работает отец ее подруги Иры. Видела его на школьных мероприятиях, он иногда приезжал от завода с подарками отличникам, комсомольский активист, передовик производства. «Приличный человек», — подумала Ольга.
Села. Дальше она помнила плохо. Машина поехала не в сторону ее дома.
На вопрос, куда мы едем, Сомов спокойно ответил:
— Ярлык, к другу заехать надо.
В машине был еще один мужчина на заднем сиденье, Ольга не сразу его заметила. Тот внезапно схватил ее за плечи, зажал рот рукой.
Сомов резко свернул в промзону, остановился у заброшенного ангара. Там, в темноте, среди ржавых бочек и строительного мусора, двое взрослых мужчин, 28 и 32 года, образованные, с работой, с семьями, изнасиловали 17-летнюю девочку. Один держал, второй насиловал, потом менялись.
Ольга кричала, пыталась вырваться, но куда? Второй мужчина был бывшим боксером, весил под центнер, одной рукой прижимал ее к холодному бетонному полу. Когда закончили, Сомов сказал спокойно, будто ничего не произошло:
— Если кому расскажешь, найдем. И тебя, и семью твою. У меня связи, понимаешь?
Они высадили ее в парке, в километре от дома. Ольга шла пешком, в разорванной одежде, с кровью на лице — ударили, когда сопротивлялась.
И не плакала. Просто шла шаг за шагом, не чувствуя холода, не видя прохожих, которые шарахались в сторону. Дошла до подъезда.
Поднялась на третий этаж. Позвонила в дверь. Петр Андреевич открыл, и сердце у него остановилось.
Дочь стояла на пороге: платье разорвано, колготки порваны, на шее синяки, лицо опухшее, глаза пустые. Он не закричал, не бросился к ней. Просто шагнул вперед, обхватил ее, прижал к себе и почувствовал, как она обмякла в его руках.
За его спиной жена Вера Ивановна вскрикнула и схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Соседка тети Клава, услышав крик, выглянула в коридор, ахнула, кинулась помогать. Ольгу отнесли на диван, укрыли одеялом.
Она не говорила, просто смотрела в потолок остекленевшими глазами. Петр Андреевич молча надел пальто, вышел на улицу, дошел до телефона-автомата на углу. Набрал «02». Сказал коротко:
— Моя дочь изнасилована. Адрес...
Голос его был ровным, спокойным, как на уроке, когда объясняют особо трудную тему. Милиция приехала через 20 минут.
Два сержанта. Молодые, неопытные. Задавали стандартные вопросы.
— Что? Где? Кто? Во сколько?
Ольга молчала. Вера Ивановна плакала. Петр Андреевич сидел рядом с дочерью, держал ее за руку, отвечал за нее.
— Задержалась в школе, шла домой. Напали двое, не знаем кто.
Сержанты кивали, записывали, обещали разобраться. Но оба понимали — дело глухое. Утром Ольгу отвезли в больницу.
Врач, женщина лет 50, видавшая всякое, осмотрела, покачала головой, отвела родителей в коридор. Говорила тихо, но Петр Андреевич слышал каждое слово, как удар молота.
— Изнасилование подтверждается. Насильников было двое. Повреждения серьезные: внутренние разрывы, ушибы, следы удушения на шее. Психологическая травма тяжелая, нужен специалист. Сможет ли иметь детей? Покажет время.
Врач говорила это спокойно, профессионально, словно зачитывала медицинский справочник. Вера Ивановна зарыдала в голос. Петр Андреевич стоял неподвижно, смотрел в окно, где за стеклом шел мокрый снег. Внутри него что-то оборвалось. Не сломалось. Именно оборвалось, как натянутая струна.
Следователь по фамилии Тимофеев был человеком опытным, честным, но уставшим. 30 лет в милиции, сотни дел, тысячи допросов.
Он видел все и ничему уже не удивлялся. Когда Петр Андреевич пришел к нему с заявлением, Тимофеев выслушал внимательно, записал, пообещал разобраться. Но оба понимали: без показаний потерпевшей дело не двинется.
А Ольга не говорила. Через три дня следствие опросило всех, кто видел Ольгу в тот вечер.
Сторож школы:
— Ушла около десяти.
Соседи:
— Пришла домой избитая. Никого рядом не видели.
Подруги:
— На репетиции была, потом разошлись.
Все. Ни свидетелей нападения, ни улик, ни описания нападавших. Тимофеев вызвал Петра Андреевича на беседу через неделю.
Говорил честно:
— Петр Андреевич, без показаний вашей дочери мы ничего не сможем. Даже если она вспомнит лица, опознает, нужны доказательства, а их нет.
Громов кивнул молча.
— И даже если найдем, знаете, как такие дела заканчиваются? Если у них связи, адвокаты, характеристики... В лучшем случае условный срок, в худшем — оправдают за недоказанностью.
Петр Андреевич встал, поблагодарил, ушел. В коридоре милиции он остановился у окна, смотрел вниз, на улицу, где шли люди, ехали машины, текла обычная жизнь. И понял: закон не поможет.
Прошел месяц
Ольга вернулась домой из больницы, но это уже была не та девочка. Она не плакала, не кричала, просто лежала на кровати, смотрела в потолок.
На вопросы отвечала односложно: «Да», «нет», «не знаю». Отказывалась выходить на улицу, боялась мужчин, даже отца сначала боялась, вздрагивала, когда он входил в комнату.
Вера Ивановна сидела рядом с ней целыми днями, гладила по голове, пела колыбельные, как в детстве. Петр Андреевич ходил на работу, вел уроки, проверял тетради. Но коллеги замечали: он изменился.
Стал молчаливым, жестким, срывался на учеников за мелочи. Один раз даже выгнал из класса мальчишку, который рассказывал непристойный анекдот про девушку. Схватил за шиворот, вытолкнул в коридор, сказал так, что класс замер:
— Если еще раз услышу от тебя подобное, выгоню из школы. И мне плевать, что ты сын директора завода.
На второй месяц Ольга начала говорить. Не со следователем, не с врачами, только с отцом. Однажды вечером, когда Вера Ивановна легла спать, а Петр Андреевич сидел на кухне с книгой, дочь вышла из комнаты, села напротив. Молчала минут пять, потом тихо сказала:
— Пап, я помню их.
Громов поднял глаза.
— Одного звали Валерий, он был за рулем. Сомов. Видела его на школьных праздниках, он от завода приезжал. Второго не знаю, но у него шрам на руке, большой, от плеча до локтя, и татуировка якоря на кисти.
Она говорила спокойно, без эмоций, словно рассказывала содержание фильма.
— Сомов сказал, что у него связи, что если расскажу, найдут нас. Он сказал, что его отец работает в обкоме партии, что никто ему ничего не сделает.
Петр Андреевич слушал, не перебивая. Потом встал, подошел, обнял дочь — впервые за два месяца обнял крепко, так что она всхлипнула.
— Спасибо, что рассказала. Теперь иди спать.
Ольга ушла. Громов сел обратно за стол, достал блокнот, записал: «Валерий Сомов, инженер завода, отец в обкоме, второй неизвестен, шрам на руке, татуировка якоря на кисти». Закрыл блокнот. Сидел неподвижно до утра.
Продолжение следует...