Я писал за него письмо в «Жди меня», а он в это время творил себе биографию. Ту, которой у него никогда не было. И в этот миг его вымысел был правдивее и реальнее любой медицинской карты. В груди что-то щемило и сжималось в комок, а в голове звучала горькая мысль: ему нужен этот вымысел, ведь без мечты человек рискует так и не почувствовать, что живет своей жизнью.
Мечта… У каждого в интернате она своя. Кому-то, как Бузыкину, достаточно флешки с музыкой, кто-то верит, что мама однажды приедет. И вот ко мне подошел Кеша Дальнов и тихо спросил:
— Костя, а напишешь для меня письмо? В передачу, где людей ищут…
Я замер. И тут я опешил. За 12 лет работы в ПНИ — такое в первый. И конечно по этическим причинам имена и фамилии изменены.
— Кеш, зачем тебе это? — осторожно спросил я.
— Родителей найти, — просто ответил он.
А я-то знал его историю — дом малютки, интернаты. Вся жизнь в казенных стенах. Он жизни реальной не знал, а стремился быть как все, чтоб все было по настоящему.
— А имена их ты знаешь? Маму? Папу?
— Маму нет… А папа Вася был, — сказал он с какой-то трогательной уверенностью.
— Василий? Откуда ты…
— Отчество же мое — Васильевич...
Я же засмеялся, от того, сам не додумался до этого банального и логичного ответа.
Вот вам маленькое наблюдение, от которого щемит сердце. Отказники 90-х, которых к нам привозили, получали имена от сотрудников ДДИ — Ромашов, Васильков, Пионов… Кеша, Гоша, Рома… Будто не детей называли, а цветы на клумбе.
— Кеш, а ты правда — Васильевич? — спросил я, не разрушая его хрупкую правду.
— Правда, — упрямо кивнул он. — Папа Вася.
Может, в кабинете соцработника действительно стояла ваза васильков… Или он просто хотел, чтобы было красиво.
— Но зачем ты их ищешь?
И его ответ, такой наивный и такой безжалостно-взрослый, пронзил меня.
— Ко всем родители приезжают. Конфеты, печенье привозят… А ко мне — никто. Никогда. Понимаешь, как обидно? Что ты никому не нужен.
— А мы? Мы же тебе даем конфеты, — слабо попытался я возразить.
— Это не то! — в его голосе впервые прозвучала настоящая боль. — Вы даете, когда я помогаю. А я хочу, чтобы они приехали просто так. Чтобы ждать их… Чтобы звонили… Я бы рассказывал им про свой день, про грамоту с соревнований…
— Это ты от Леши все подслушал? — уточнил я, уже понимая.
— Ну да! — он прижал руку к груди. — У него мама есть… А у меня — нет. И здесь, внутри, все болит. Давай напишем?
— Так обратись к психологу или воспитателям, — попытался я отгородиться от этой боли, переложить ответственность.
— Нет… Психолог говорит умные слова, а я не понимаю. А воспитатели… Нет. Напиши ты. Пожалуйста.
Что ж оставалось? Была уже ночь, все спали. Я взял листок и ручку. Начал писать его мечту.
— Напиши: Иннокентий Дальнов Васильевич.
— Ладно… Иннокентий Васильевич. Что еще?
— Что я ищу маму и папу. Маму не знаю, а папу Васю. И что мама оставила меня у ворот детского дома…
— Давай опишем тебя, — предложил я.
— Глаза голубые, волосы как солома… Знаю английские песни, — выпалил он.
— Английские? — не удержался я. — Это поможет тебя найти?
— Они прочтут и подумают: «Какой молодец!» — объяснил он с такой искренностью, что у меня внутри все перевернулось.
Я горько улыбнулся:
— Логично.
— И что я взрослый. Соска мне не нужна. Я могу мыть посуду, полы, заправлять кровать…
— Хочешь, чтобы они забрали тебя домой? — спросил я, уже зная ответ.
— Нет. Мне тут хорошо. Друзья тут. Я просто хочу, чтобы они знали — я все умею.
И мы писали. Но я-то понимал: это не письмо. Это была исповедь. Это был крик души, который ждал своего часа всю жизнь. Мы создавали того Иннокентия Васильевича, которым он мог бы стать. И в этой горькой, пронзительной лжи было больше правды и человечности, чем во всей его одинокой, настоящей жизни.
Это письмо я отнес к социальному работнику, а Кеша из-за двери подглядывал, чтобы я не нарушил обещания, порвав, не выкинул его. Я же соцработнику объяснил всю ситуацию. Мы посмеялись по-доброму над его детской наивностью, но не решили ломать его мир. Пока у него есть мечта, у него есть смысл жизни.
А потом Иннокентий нас выпытывал про ответ, и пришлось ему писать ответ от редакции «Жди меня!». Но это история уже другого поста.
И вот вопрос: а правильно мы сделали, или надо было жестко открыть ему глаза на этот мир и в лоб сказать, что никогда к нему не приедут, ибо в личном деле все говорило о том, что его родителей нет и даже толики возможности этого сделать?
По традиции обнял, приподнял, покружил, поставил, - похлопывая по по попе, - а теперь бегом подписываться и ставить лайк!