Глава 7
Эпилог: Москва. Краски нового дня
Была ранняя московская весна. Снег уже сошел, обнажив промокшую, но оживающую землю. По улицам бежали ручьи, и воздух пах талым снегом, бензином и далекими, но уже уверенными нотами тепла.
Лариса стояла в своей мастерской на Арбате. Но что-то в ней изменилось. Рядом с ее мольбертом, заваленным тюбиками с краской, теперь стоял строгий черный кожаный диван. На полке, среди книг по искусству, пристроился том по инвестициям. А на стене висел один-единственный кадр – черно-белая фотография двух силуэтов на фоне заснеженных гор. Он сделал ее в то утро, после их первого поцелуя.
Их возвращение в Москву могло бы стать концом сказки. Реальность всегда грубее и прозаичнее. У него были встречи, переговоры, бесконечные разъезды. У нее – необходимость вернуться к работе, к поиску заказов, к обыденной жизни. Но эта обыденность была теперь иной.
Он не превратился в романтичного поэта. Он остался самим собой – прагматичным, занятым, иногда резким. Но теперь он научился делать паузы. Паузы, которые он посвящал ей. Он мог позвонить среди ночи, если засиживался в офисе, и сказать: «Я скучаю. Это иррационально и снижает мою продуктивность на пятнадцать процентов». И она смеялась.
Он не стал разбираться в искусстве. Но он начал разбираться в ней. Он видел, когда она была недовольна работой, еще до того, как она сама это осознавала. Он молча приносил ей кофе, ставил его на табуретку и уходил, давая ей пространство. Это было ценнее любых похвал.
Однажды вечером он приехал к ней в мастерскую. Он выглядел уставшим, но собранным, как всегда.
– Закрой глаза, – сказал он.
– Опять? – улыбнулась она. – В прошлый раз ты привез мне кусок метеорита. Говорил, что это самая древняя материя во вселенной.
– А это не так? – нахмурился он.
– Так, но как это применить в быту?
– Это не для быта. Это для вдохновения.
Она закрыла глаза. Она слышала, как он что-то вкатывает в мастерскую. Потом послышался скрежет разрываемой упаковки.
– Можно.
Лариса открыла глаза и ахнула. Перед ней стоял мольберт. Но не простой. Это был старинный, величественный мольберт из темного, почти черного дерева, с массивной резной столешницей и сложным механизмом. Он выглядел как трон для картины.
– Это… – она не находила слов.
– Англия, XIX век. С аукциона, – коротко сказал он, стараясь говорить о бытовом тоне, но по блеску в его глазах она видела, как он волнуется. – Я понимаю, что это инструмент. Но я также понимаю, что Рафаэль не писал бы на хлипкой подставке. Твоему таланту нужна достойная опора.
Она подошла и провела рукой по гладкому, отполированному временем дереву. Это был не просто подарок. Это было признание. Признание ее как художника. Признание ее мира, ее страсти.
– Влад… это слишком.
– Ничто не может быть «слишком» для того, что является стопроцентной статистической погрешностью, – он улыбнулся своей редкой, преображающей все лицо улыбкой.
Она обняла его, прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. Того сердца, которое он когда-то называл «идиотским».
– Знаешь, о чем я думаю? – прошептала она.
– О том, что я сноб и что этот мольберт стоит как твоя мастерская за год? – предположил он.
– Нет. Я думаю о том, что мы с тобой – как краски на палитре. Казалось бы, смешиваешь противоположности – теплую и холодную, и должна получиться грязь. А получается… новый цвет. Совершенно новый. Тот, которого раньше не существовало.
Он наклонился и поцеловал ее в макушку.
– Я не разбираюсь в красках. Но этот новый цвет… он мне нравится. Он делает мой черно-белый мир… объемным.
Они стояли так, обнявшись, в центре ее мастерской, залитой последними лучами заходящего солнца. За окном шумел просыпающийся город, неслась жизнь со своими проблемами и суетой. Но здесь, в их общем пространстве, царил мир. Мир, рожденный из конфликта, выстраданный в метели и проверенный реальностью.
Лариса знала – впереди будет еще много споров. Ее бурный нрав и его упрямый характер будут сталкиваться снова и снова. Но теперь она знала и другое: под его холодной оболочкой скрывалось море преданности и страсти. А он понял, что ее «безрассудство» – это не просто художественный прием, а формула жизни, которая наполнила смыслом все его «инвестиции».
Их история не была сказкой. Она была лучше. Она была реальной. Она только начиналась. И Лариса, глядя на новый мольберт, уже представляла, какую картину она на нем напишет. Самую главную. Картину их с Владом любви – сложную, многослойную, написанную яркими красками страсти и нежными полутонами понимания, картину, которая, она знала, будет длиною в жизнь.
Если вам было интересно, подпишитесь на канал, чтобы не пропустить следующую историю.
Буду рада вашей поддержки в комментариях!