— Катя, у меня такое чувство, что я живу не в квартире, а в зале ожидания на Павелецком вокзале! Причём в час пик, когда все поезда отменили. Я так больше не могу, понимаешь? Мне пятьдесят лет, я хочу приходить домой и слышать тишину, а не этот... балаган!
Олег швырнул пульт на диван. Пластик гулко ударился о мягкую обивку, но звук потонул в общем шуме. Вечер пятницы в их «трешке» напоминал филиал сумасшедшего дома, где главврач давно уволился. Из комнаты пятнадцатилетнего Артёма долбили басы — какой-то новомодный рэп, от которого у Олега вибрировали пломбы. На кухне свистел чайник, которому никто не уделял внимания. Старшая, Маша, трагическим шёпотом требовала пять тысяч на репетитора по английскому, иначе «ЕГЭ будет завален, и я пойду в дворники, мам, ты этого хочешь?».
Катя, с растрёпанным пучком на голове и пятном муки на домашней футболке, металась между плитой и раковиной. Молоко, конечно, убежало. Запах горелого мгновенно расползся по квартире, смешиваясь с ароматом жареной рыбы.
— Олег, ну чего ты кричишь? — устало отозвалась она, оттирая плиту тряпкой. — Артём просто музыку слушает, он же подросток. Машке деньги нужны, да. А ты мог бы, кстати, кран в ванной посмотреть, он уже неделю капает. Я тебе напоминала во вторник. И в среду.
Олег закрыл глаза. У него болела голова. Не просто болела — её словно стянули раскалённым обручем. Он сидел на этом продавленном диване с выражением великомученика, которого заставляют слушать концерт перфораторов. Кран. Опять этот кран. И деньги. И рыба эта воняет так, что глаза режет.
Он посмотрел на жену. Кате было сорок восемь, но сейчас она выглядела на все шестьдесят. Загнанная, вечно что-то трущая, помешивающая, решающая. Где та лёгкая хохотушка, на которой он женился? Растворилась в борщах и родительских чатах.
— Кран, значит... — тихо произнёс Олег. — Знаешь что, Кать. К чёрту кран.
Он встал. Это не было спонтанным решением, нет. Мысль зрела давно, как нарыв. Он просто понял: всё, финиш. Батарейка села.
— Я пойду подышу.
— Купи хлеба на обратном пути! — крикнула она ему в спину, даже не обернувшись.
— Не куплю, — прошептал он уже в лифте.
Он не пошёл дышать. Он сел в свою «Тойоту» и поехал к Лиде.
У Лиды было тихо. Это первое, что всегда поражало Олега, — оглушительная, благословенная тишина. У Лиды пахло ванилью и дорогим кондиционером для белья, а не горелым молоком. Ей было сорок два, детей у неё не было (какая-то там давняя история, о которой Олег тактично не спрашивал), зато был идеальный маникюр, шёлковый халат и способность слушать, не перебивая напоминаниями о капающем кране.
Лида встретила его в дверях, улыбнулась уголками губ — загадочно так, маняще.
— Устал? — только и спросила она.
Олег уткнулся лицом в её прохладное плечо.
— Лид, я останусь? Насовсем. Я заслужил покой. Ну правда, я же не двужильный.
Разговор состоялся на следующий день. Олег приехал, когда дети разбежались кто куда, и Катя была одна. Она сидела на кухне, чистила картошку. Руки мокрые, взгляд отсутствующий.
Олег остановился в дверном проёме. Чемодан он доставать не стал, решил просто собрать вещи в спортивные сумки — так быстрее и меньше пафоса.
— Кать, нам надо поговорить.
Она вздрогнула, нож соскользнул по кожуре.
— Что-то случилось? Ты вчера не вернулся. Я звонила, телефон выключен...
— Я ухожу, Кать.
Он выпалил это и замер, ожидая взрыва. Истерики, слёз, летящей в голову картофелины. Женщины же так реагируют? Но Катя молчала. Она положила нож, вытерла руки о фартук и посмотрела на него. Взгляд был странный — не злой, а какой-то... недоумевающий. Словно он сказал, что земля плоская.
— В смысле — уходишь? — переспросила она. — Куда?
— К женщине. Её зовут Лида. С ней мне... спокойно. Понимаешь, Кать, наш брак превратился в какой-то бесконечный марафон с препятствиями. Ты вечно на взводе, ты требуешь, пилишь, контролируешь. У нас не дом, а диспетчерская. А я устал. Я хочу приходить домой и отдыхать. Я хочу тишины.
Катя медленно села на табурет.
— Спокойно, говоришь? Тишины хочешь...
Она обвела взглядом кухню. Гору немытой посуды (дети поели и убежали), кастрюлю с супом, квитанции за ЖКХ на подоконнике.
— Ну, иди, — сказала она тихо. — Ищи свой покой. Вещи где лежат, знаешь.
Ни скандала, ни битья посуды. Олег даже немного разочаровался. Ему хотелось драмы, чтобы оправдать свой побег, чтобы сказать себе: «Вот видишь, она истеричка, я прав». А она просто отпустила.
Через час он уже спускался по лестнице с двумя сумками, чувствуя себя узником, который наконец-то перепилил решётку. Впереди маячила «тихая гавань».
Сначала было страшно. Как она одна? С двумя детьми, с ипотекой (хоть и маленькой, но всё же), с этим чёртовым капающим краном?
Катя плакала по ночам, закутавшись в одеяло. Жалко было себя, жалко прожитых лет. «Старая я, — думала она, глядя в зеркало. — Скучная. Конечно, та, Лида, наверное, фея. В шелках ходит, а я...
Но потом, сквозь пелену жалости, начал проступать странный феномен. Вакуум.
Без Олега в квартире вдруг стало... просторно.
Исчез главный источник хаоса. Олег, при всей своей любви к тишине, сам производил шума больше, чем дети. Это он громко смотрел новости. Это он требовал «первое, второе и компот», из-за чего Катя стояла у плиты часами. Это его носки мигрировали по квартире, как перелётные птицы.
Денег, как ни странно, стало больше. Олег, конечно, отдавал зарплату, но тут же забирал львиную долю на бензин, на запчасти для машины, на свои бесконечные «мужские посиделки» в гараже, на сигареты, на обеды в столовой.
А ещё исчезла необходимость быть «менеджером».
В один из вечеров Катя пришла с работы и увидела, что Артём ковыряется в ванной с разводным ключом.
— Тём, ты чего там?
— Да задолбал он капать, мам, — буркнул сын, не поворачиваясь. — Я ролик на Ютубе посмотрел. Там прокладку поменять — делов на пять минут. Батя полгода собирался, а тут реально ерунда.
Через десять минут кран замолчал. Впервые за полгода. Катя стояла и смотрела на сухую раковину, как на чудо света.
— Спасибо, сынок, — сказала она, и голос дрогнул.
Маша, видя, что мать больше не носится электровеником, а сидит вечером с книжкой, молча взяла швабру и помыла полы.
— Мам, тебе чай сделать? С мятой?
В доме воцарилась та самая тишина, о которой мечтал Олег. Только наслаждался ею не он, а Катя. Она вдруг поняла, что может не готовить ужин из трёх блюд. Можно отварить гречку, нарезать салат — и все довольны. Можно не гладить постельное бельё (Олег требовал хрустящее). Можно в выходные спать до десяти, а не вскакивать готовить завтрак мужу.
У Олега тем временем заканчивалась демо-версия рая.
Месяц он жил как король. Лида порхала вокруг, кормила изысканными салатами (правда, порции были маленькие, Олег не наедался, но молчал), делала массаж плеч. Они смотрели арт-хаусное кино, пили вино. Тишина звенела в ушах, приятная, ватная.
Но жизнь — штука грубая, она в арт-хаус не вписывается.
Началось с мелочи. У Лиды сломалась стиральная машина.
— Олежек, — промурлыкала она утром, подавая кофе. — Там машинка что-то не крутит. Посмотришь? Ты же мужчина.
Олег поперхнулся. Дома, когда ломалась техника, Катя просто вызывала мастера. У неё был список телефонов всех служб города. Она сама встречала ремонтника, сама с ним торговалась, сама проверяла работу. Олег узнавал о поломке уже по факту: «Починили, с тебя две тыщи».
— Лид, ну я не разбираюсь в электронике... Может, мастера?
Лида удивлённо приподняла бровь. Идеально выщипанную бровь.
— Мастера? Это же ждать весь день. И деньги платить. А ты у меня рукастый, я надеюсь? Посмотри, там, может, фильтр забился.
Олегу пришлось лезть. Он провозился три часа, залил пол водой, исцарапал руки. Машинку не починил, зато выслушал лекцию о том, что «настоящий мужчина должен уметь всё». Это было неприятно.
Дальше — больше. Выяснилось, что у Лиды ипотека. И она совершенно не прозрачно намекнула:
— Милый, мы же теперь семья? Коммуналка выросла, ты воду льёшь, как дельфин. Давай как-то бюджет планировать. Моя зарплата уходит на кредит, так что продукты и быт — на тебе.
Олег прикинул цифры и приуныл. Одно дело — скидываться в общий котёл с Катей, которая умела растянуть курицу на три дня. Другое дело — обеспечивать Лиду, которая покупала сыр только с плесенью, а шампунь только профессиональный.
И самое страшное — общение.
Олег мечтал о тишине, но Лида, оказывается, любила поговорить.
— Ты почему молчишь? — обижалась она вечером, когда Олег привычно утыкался в телефон. — Я для кого ужин готовила? Расскажи, как день прошёл? О чём ты думаешь? Мы что, чужие люди?
Она требовала эмоционального вовлечения. Ей нужно было внимание, комплименты, обсуждение её проблем на работе.
— Ленка из бухгалтерии такая змея, представляешь? — щебетала она, пока Олег пытался посмотреть футбол. — Олег, ты меня не слушаешь!
— Слушаю, Лид, слушаю... Ленка змея.
— Тебе наплевать на мои чувства! — и она уходила в спальню, демонстративно хлопая дверью.
Олег с ужасом понял: он попал. Он сменил привычный, отлаженный, пусть и шумный механизм, где Катя была вечным двигателем, на новую систему, где двигателем должен быть он. Там он был пассажиром, который жаловался на тряску. Здесь он стал водителем, который не знает дороги.
Прошло полгода.
Суббота выдалась пасмурной. Олег проснулся от странного ощущения: во рту что-то пульсировало. Сначала слабо, потом всё настойчивее.
Зуб. Верхняя шестёрка. Тот самый, который ныл ещё год назад, и Катя гнала его к врачу, а он отмахивался: «Потом, само пройдёт».
Не прошло.
К вечеру боль стала невыносимой. Щеку раздуло так, что глаз заплыл. Казалось, что в челюсть вбивают раскалённый гвоздь. Температура поднялась.
Олег метался по квартире Лиды, держась за щёку.
— Лида! Лида, сделай что-нибудь! Болит — сил нет!
Лида сидела в кресле с планшетом, листала соцсети. Она поморщилась, глядя на его перекошенное лицо.
— Олег, ну что я сделаю? Я не стоматолог. Выпей анальгин.
— Пил я! — прошепелявил Олег. — Не помогает! Найди клинику! Позвони куда-нибудь!
Лида брезгливо отстранилась, когда он подошёл ближе.
— Не дыши на меня, у тебя изо рта пахнет лекарством. И не стони так, пожалуйста, у меня от твоих звуков мигрень начинается. Суббота, вечер, всё закрыто. Гугли круглосуточные, вызывай такси и едь. Я тут при чём?
— Ты же женщина... — простонал он. — Пожалей...
— Я женщина, а не нянька, — отрезала Лида. — Я сама устала за неделю. Решай свои проблемы сам.
Олег замер. Боль пульсировала в виске, но слова Лиды ударили больнее. «Решай сам».
Он вспомнил, как два года назад у него прихватило спину. Он не мог встать с кровати. Катя тогда подняла на уши полгорода. Нашла какого-то чудо-мануальщика, договорилась, сама отвезла его, помогала одеться, буквально на себе тащила до кабинета. Она бегала в аптеку в час ночи за мазью. Она сидела рядом, держала за руку и говорила: «Потерпи, сейчас отпустит».
Катя была его личным медицинским менеджером, службой спасения и мамой в одном флаконе. Он принимал это как должное. Как воздух.
Дрожащими пальцами он достал телефон. Палец привычно, на автомате, скользнул по списку контактов. «Катя Жена» (он так и не переименовал).
Он был уверен: она поможет. Она не может не помочь. Она же «своя».
Гудки шли долго. Один, два, три...
Наконец трубку сняли.
— Алло?
Голос Кати звучал весело. На заднем плане играла музыка. Слышался звон бокалов и женский смех.
— Кать... — простонал Олег, едва ворочая языком. — Это я... Олег.
— Слышу, что Олег. Что тебе?
Голос мгновенно стал другим. Сухим, деловым. Как у секретарши в налоговой.
— Кать, умираю... Зуб. Флюс, наверное. Щеку разнесло, температура под сорок... Лидка ни черта не знает, сидит там... Слушай, у тебя же есть номер Васильева? Того хирурга? Позвони ему, а? Умоляю. Пусть примет срочно. Или скажи, куда ехать, чтоб нормально сделали. Я не доживу до утра...
Он замолчал, ожидая привычной команды: «Так, сиди, не дёргайся, сейчас наберу ему, одевайся, я за тобой заеду». Он уже готов был бежать к ней, в их старую, шумную квартиру, лишь бы спасли.
В трубке повисла пауза.
— У Васильева приём стоит пять тысяч, и он сейчас в отпуске, — спокойно произнесла Катя. — А я сейчас занята, Олег. У меня гости.
— Кать, ты не поняла! — Олег чуть не завыл от отчаяния. — Мне больно! Реально больно! Я же не чужой человек! Мы столько лет...
— Олег, — жёстко перебила она. В голосе прорезался металл. — Ты хотел покоя? Ты ушёл за тишиной? Вот и не создавай шум.
— Катя...
— Открой интернет. Набери «круглосуточная стоматология». Вызови такси. И попроси свою фею ванильную тебе компресс сделать. Я тебе больше не мама, не нянька и не справочное бюро. У меня своя жизнь. И в ней сейчас очень хороший вечер. Не порти его.
Щелчок. Гудки.
Олег смотрел на погасший экран телефона, не веря своим ушам. Она положила трубку. Она отказала. Катя, которая раньше мчалась по первому зову, если он просто чихнул, теперь спокойно пила вино с подругами, пока он подыхал от боли.
Его накрыло ледяной волной ужаса.
Это был не просто отказ. Это был конец. Реальный, окончательный развод, который произошёл не в ЗАГСе, а вот сейчас, в эту минуту.
Из спальни донёсся недовольный голос Лиды:
— Ну что ты там возишься? Хватит бубнить по телефону! Дай поспать нормальным людям!
Олег сполз с дивана на пол, прижавшись горящей щекой к прохладному ламинату. Квартира с видом на «свободу» оказалась камерой одиночного заключения.
Он понял страшную вещь. Он потерял не «жену-пилу». Он потерял единственного человека на этой планете, которому было на него не наплевать.
Уходя за «лёгкостью», не забудь проверить, кто будет подавать тебе обезболивающее, когда лёгкость закончится. Потому что феи не выносят стонов, а бывшие жёны, оказывается, умеют класть трубку.