22 декабря 1849 года. Петербург, Семеновский плац. Мороз минус 21 градус. На деревянном эшафоте стоят двадцать человек в белых балахонах.
Среди них — 28-летний Федор Достоевский. Он еще не автор «Преступления и наказания», он просто «опасный вольнодумец» из кружка Петрашевского.
Священник подносит крест. Солдаты взводят курки. До конца жизни Достоевского остается ровно пять минут.
«Выстрел. И не было бы у нас великого русского писателя, которого знает весь мир».
Что чувствует человек, которому объявили: «Ты сейчас умрешь», но который полон сил и здоровья? Этот момент навсегда изменил не только его, но и всю мировую литературу.
Театр жестокости Николая I
Приговор гласил: «Смертная казнь расстрелянием». Но император Николай I решил преподать урок. Он задумал чудовищный спектакль: инсценировку казни. О помиловании (замене расстрела каторгой) должны были объявить только в самую последнюю секунду, когда осужденные уже попрощаются с жизнью.
Достоевский этого не знал. Он верил, что умирает.
Их разделили на тройки. Достоевский был во второй тройке. Первых троих уже привязали к столбам. Натянули капюшоны на глаза.
Федор Михайлович понимал: у него есть время, пока расстреляют первую партию. Примерно 5–10 минут.
«Какой бы я был добрый…»
Именно в эти минуты происходит трансформация сознания. Позже Достоевский вложит свои переживания в уста князя Мышкина в романе «Идиот». Это, пожалуй, самое точное описание того утра:
«…Выходила какая-то бумага, на которой надо писать; на это, положим, две минуты… Еще оставалась минута… Непременно надо было проститься с товарищами. <…> Но что ужаснее всего было — это непрерывная мысль: “Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!”»
В отличие от Толстого, который всю жизнь искал смысл жизни в учениях и религии, Достоевский получил этот смысл через шок.
Он смотрел на золотой купол собора, сверкающий на солнце, и думал, что через 5 минут сольется с этим светом.
Он подошел к своему другу Спешневу и сказал:
— Мы будем там со Христом.
Спешнев, убежденный атеист, сухо ответил:
— Горсткой праха.
Стук приклада о землю
Солдаты прицелились. Тишина звенела в морозном воздухе. Сердце билось где-то в горле. И вдруг — отбой. Стук прикладов. Барабанная дробь.
На плац въезжает офицер и зачитывает указ о помиловании. Расстрел заменен каторгой.
Один из приговоренных, Григорьев, там же, у столба, сошел с ума. Его рассудок не выдержал этого маятника «смерть — жизнь».
А Достоевский… Он ощутил нечеловеческий прилив эйфории. И творческую энергию до конца жизни.
В тот же день, перед отправкой в Сибирь, он пишет брату Михаилу письмо. Это манифест человека, который вернулся с того света:
«Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. <…> Жизнь — дар, жизнь — счастье, каждая минута могла быть веком счастья…»
Как казнь изменила его романы
Если бы не Семеновский плац, мы бы не получили того Достоевского, которого знает весь мир.
Почти во всех его великих романах («Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы») герои одержимы темой суицида или убийства. Достоевский знает, о чем пишет. Он знает цену переступания черты.
Для Толстого смерть — это черная дыра, ужас небытия (вспомните смерть Ивана Ильича). Для Достоевского смерть — это дверь. Но самое страшное для него — не сама смерть, а процесс ожидания неминуемого конца. В «Преступлении и наказании» Раскольников думает:
«Где это я читал, что один приговоренный к смерти… согласился бы жить, только бы жить, хотя бы на аршине пространства…».
Это мысли самого Федора Михайловича.
Те самые «пять минут», которые он прожил на плацу, научили его сжимать время в романах. Действие огромных книг («Идиот», «Братья Карамазовы») часто укладывается в несколько дней, насыщенных событиями до предела. Он научился «каждую минуту в век обращать».
Эпилог
Достоевский прожил после этого еще 30 лет. Он прошел каторгу, проигрывал состояния в рулетку, страдал эпилепсией. Он часто не выполнял то обещание — «ничего даром не истратить». Он был грешен, слаб и страстен.
"Но кто не без греха? Человек слаб сам по себе..."
И всё же тот ледяной ужас Семеновского плаца навсегда привил ему одну истину, которая отличает его от всех других классиков: сама по себе жизнь, голое существование — уже есть высшее счастье.
Как он напишет позже:
«Жизнь задыхается без цели».
Но цель появилась именно тогда, когда у него попытались эту жизнь отнять. И она должна быть у каждого человека в жизни, чтобы прожить её достойно, а не просто топча землю и потребляя.
Спасибо за внимание!