Слишком рано мама радовалась: «Путёвка! Настоящая путёвка!» — мама держала листок так, будто это был лотерейный билет с главным призом. 1993 год. В буфете пусто, в кошельке — пара монет, а на бумаге гордо значилось: «Берёзка». Звучало как обещание лета, полного солнца и смеха.
«Хотя ты нормально поешь, — повторяла мама, разглаживая уголки листка. — В моё время в таких лагерях на ужин давали творожные запеканки, а на полдник — компот из свежих ягод». Я верила. Я представляла себе столы, ломящиеся от угощений, и вожатых, которые поют с нами у костра.
Но «Берёзка» оказалась не берёзовой рощей, а серым зданием с окнами, забранными решётками.
Уже на второй день я слегла с высокой температурой. Лазарет. Стены цвета застывшей овсянки, запах хлорки и тишина — такая плотная, что казалось, будто воздух превратился в вату. Мама приезжала — её не пропускали дальше калитки. «Нельзя! — отрезала медсестра. — У нас строгий режим». А пакеты с гостинцами — с печеньем, с яблоками, с домашним пирогом — исчезали за массивной дверью кухни.
Из всего богатства мне достался лишь один зачерствевший кусочек пирога, будто его уже кто‑то надкусил. Но об этом мама узнает потом — когда я вернусь домой и, дрожа от обиды, наконец выговорюсь. «Они всё забирали, — буду шептать я, комкая в руках подол платья. — Мне почти ничего не давали. Только этот кусок… и он был уже надкусанный». Мама замолчит, сглотнёт, а в глазах у неё что‑то сломается — тихо, без звука.
А ещё была игра — «Тишина». Мы сидели, прижавшись друг к другу, боясь даже дышать. За малейший звук грозили отвести в подвал — «к мышам‑сторожам». Я верила. Верила, что там, внизу, в темноте, ждут маленькие серые стражи, которые кусают за пальцы тех, кто шумит.
Через две недели меня забрали. С покрасневшими глазами. С непривычным оцепенением внутри. С ощущением, будто что‑то важное сломалось, а починить уже нельзя.
Дома я просыпалась по ночам от собственных всхлипов. Мама обнимала меня и шептала: «Всё хорошо, всё позади…» Но я знала: то, что случилось, не исчезает просто так. Оно оседает где‑то глубоко, как пыль на старых фотографиях.
А «Берёзка»? Говорят, её переоборудовали под склад через пару лет. Наверное, чтобы мышам и крысам не нужно было никуда переезжать.
И когда сейчас кто‑то говорит: «Ах, советские лагеря — это же детство!», я лишь молча киваю. Потому что знаю: за красивыми названиями иногда скрываются истории, от которых холодеет спина.